Дивные земли

Эпилог

пять лет спустя

— Вы были правы, — негромко сказала я.

Снег лежал передо мной белый-белый, чистый, нетронутый. Казалось, что я стою в совершенной пустоте, на голом холме за границей кладбища, где и нет ничего, — и что говорить здесь я могу только с небом.

Даже летом, когда Славка Назаров по моей просьбе исправно выкашивал этот участок, простые знаки упокоения без имён и благословений едва можно было различить за травой. Зима же и вовсе укрыла их без следа, будто смыла из реальности; над снежной пустошью возвышалась только покосившаяся деревянная фигура зайца.

Заяц сидел на задних лапах, уши лежали на спине. Синяя краска выцвела, посерела, и серебрянные мазки, делающие шерсть похожей издалека на рыбью чешую, были почти неразличимы теперь.

Он прискакал сюда сам, а я сделала вид, что не замечаю в этом ничего странного. Иногда он опускал то одно ухо, то другое; иногда брал в лапки шишку или побег мальвы; порой припадал к земле, подняв круглый хвост. Духи любят играть…

— Вы были правы, — повторила я, гладя подушечками пальцев резную маску с рыже-чёрно-белыми полосами и вырезами для глаз, густо подведёнными синим. — Вы были правы, когда сказали, что она поумнеет. Я не понимаю до сих пор, думали ли вы, что Соня оставит духов? Или знали, как она выучится говорить с ними?

Дерево в моих руках было тёплым, будто нагретым солнцем. Ветер притих, белизна снега била в глаза, заяц слепо таращился в горизонт, а небо было синее-синее, пронзительное, как глаза Сай-я-линя.

— Она могла бы поехать в Ложу ещё осенью, — рассказывала я медленно. — Сдать третью ступень, а затем и четвёртую, я хорошо её научила. Так Соня получит знаки… это не важно для духов, но это бывает важно для людей… Следующей осенью я предложу ей ещё раз, Уэмо. Может быть, хотя бы на зиму, когда лес спит и Оншо не нужна помощь, она решится.

Да, это было бы хорошо. Все пять лет Сониного ученичества я мягко убеждала и её, и Анну Владимировну, что даже шаманке в глубоком лесу полезно было бы иметь Орденские документы просто на всякий случай. Но попробуйте-ка донести эту мысль до подростка, хранящего в себе прорву дикой мистической силы; пусть тот, кому это удастся, расскажет мне, как у него это вышло.

— Вы были правы ещё и в том, что говорили о маске, — продолжала я всё так же негромко. — Вы говорили, что через пять лет она будет уже и не нужна. Это всего лишь дерево, верно? И маску Соня давно уже вырезала свою. Но я отдам вашу, я обещала. Вечером Соня заглянет к нам на печенье. Я всё пробую испечь тигров… а они выходят кривые и похожи на кляксы. Может быть, вы знаете ещё и хороший рецепт?

Конечно, ответом мне была лишь тишина. Души мёртвых, вызванные шаманом для разговора, после ритуала уходят навсегда: не остаётся ни отзвука, ни искры.

Мои силы нашли новое равновесие, как и полагается силам служительницы, сошедшей со ступеней. В их границах я больше не могла увидеть даже тень мертвеца, нашедшего последний покой на этой земле.

Это не мешало мне знать, что Уэмо лежит здесь. Ещё один не преданный огню веец, как и те, что были похоронены на этом голом холме сотни лет назад. И то, что он никак не мог меня слышать, не мешало мне говорить.

Кто знает, где сейчас его дух? Может быть, он — один из тысячи тысяч духов, что умещается но кончике ресницы.

Я спрятала маску в сумку и сцепила руки, чтобы не нарисовать рвущиеся с пальцев привычные черты. Поклонилась по-вейски, так, как меня научил Оншо — пусть даже Соня говорила, что у меня всё ещё получается неправильно. Рассеянно погладила деревянного зайца по ушам. Высыпала зерно.

В белом снегу оно казалось искрящимся золотом. И я пошла обратно, не оборачиваясь: что бы за день ни был сегодня, никто не отменял мою обязанность в полдень прочесть хороший Урок.

???

Конечно, тогда, пять лет назад, за алтарём меня приняли плохо.

Первые службы я читала в полупустом гулком зале, густо наполненным скепсисом, недоверием и опаской. Вера Павловна была здесь своя, давно всем знакомая и близкая, прожившая в Дивноводном всю жизнь; люди постарше помнили её пухленькой девочкой с косицами, помоложе — учились с ней в одной школе и десятки раз тряслись в одном автобусе до Ерша. Это невозможно перечеркнуть какими-то нарушенными правилами, особенно если правила те непонятны простым людям, а с нарушения прошёл десяток лет.

Разбирательство в Тайной полиции закончилось для Веры Павловны сложением знаков — «утрата доверия» была меньшим, что ей могли вменить за подлог документов и собственноручное еретическое погребение. Её семья уехала куда-то на запад; дом продали, вещи одним днём погрузили в прицеп, и они исчезли из Дивноводного, будто и не было.

А церковь осталась. И люди остались. И кто-то должен был в седмицу читать здесь Уроки, кто-то должен был выставить свечи, кто-то должен был забрать из ящика пожертвования и внести запись о них в тяжёлую книгу…

Я не хотела этого. Я никогда не мечтала о таком служении. Но была весна, отпирали первые дачи, в расписании автобусов появились новые строчки, а я уже обещала Тайной полиции остаться в Дивноводном. Я уже подписала бумаги, обещала следить и за приезжими служителями, и за духами, и поклялась хранить тишину этой земли.

«Временное замещение» служителя наставлением к осени превратилось в постоянное.

Мне пришлось тогда многое сказать и многое выслушать; за моей спиной шептались едва ли не больше, чем после зимних праздников. Председатель так и не вернулся в Дивноводное — видимо, небезосновательно полагал, что у меня и Тайной полиции возникнут к нему неприятные вопросы, — и осенью в посёлке выбрали новый совет, а его главой стал мой старый знакомый Михаил, хозяин прекрасной кошки Арсу, который был ко мне вполне расположен. Зоя Игнатьевна больше в совет не входила: после пережитого ужаса она поседела и сгорбилась и теперь занималась только своим здоровьем.

В Ерше на меня смотрели так косо, что от взглядов ныла спина. Потому в Ложу я ездила теперь в Братов и понемногу примирялась с музицированием, принятом в традиции истока в качестве духовной практики.