Страница 7 из 94
— Хорошо.
— Но я настолько глуп, чтобы дать тебе номер юриста.
Он достает визитку и кладет на стол.
Я смотрю на нее.
— Я не просила.
— Знаю. Поэтому не навязываю. Просто кладу на стол. Возьмешь — хорошо. Не возьмешь — тоже.
— Ты всегда был таким раздражающе правильным?
— Нет. С возрастом стал хуже.
Визитка лежит между нами. Красивая, плотная. На ней имя юриста, которого я где-то слышала. Дорогого юриста. Очень дорогого. Я уже представляю, как мой банковский счет смотрит на меня с укором. Развод вообще удовольствие не из дешевых. Даже если муж изменяет бесплатно.
— Он мне не по карману, — говорю честно.
— Первую консультацию я уже оплатил.
Я поднимаю глаза.
— Андрей.
— Не благотворительность. Долг.
— Какой еще долг?
— Я когда-то должен был сказать тебе правду. Не сказал. Теперь компенсирую организационно.
Вот интересно. Мужчины, оказывается, бывают разные. Один изменяет и говорит «не драматизируй». Другой двадцать пять лет молчит, а потом оплачивает консультацию юриста за то, что молчал. Не знаю, что с этим делать. Нормальной классификации нет.
— Я верну деньги, — говорю.
— Если захочешь. После раздела имущества.
— Уверенный тон.
— Реалистичный.
— Ты уже решил, что раздел будет?
— После того, что я видел, да.
Я беру визитку. Не потому, что сдаюсь. Потому что не идиотка. В сорок пять лет глупо отказываться от хорошего юриста только ради красивой гордости. Гордость счета не оплачивает и долю в бизнесе не защищает.
— Спасибо, — говорю.
— Не за что.
— Есть за что.
— Тогда потом. Сейчас у тебя клиенты.
Да.
Клиенты.
Пекарня.
Жизнь.
Я выхожу из кабинета и сразу вижу, что весь зал старательно делает вид, будто ничего не произошло. Рома переставляет противни с таким усердием, что готов заодно переставить стены. Лена протирает одну и ту же точку на стойке уже третий раз. Нина Павловна сидит у окна с эклером и смотрит на меня взглядом женщины, которая прожила достаточно, чтобы не задавать вопросы при всех.
— Все работаем, — говорю.
Голос звучит ровно.
Лена кивает.
Рома уходит на кухню.
Маша снова берется за тарталетки.
И только Нина Павловна, проходя мимо меня к выходу, тихо произносит:
— Если что, я все видела плохо, но слышала хорошо.
— Нина Павловна.
— Что? У меня возраст. Я могу путаться в показаниях в нужную сторону.
Я впервые за утро смеюсь. Коротко. Сухо. Но смеюсь.
Андрей выходит следом и становится у витрины как обычный клиент. Вот просто берет кофе, платит, выбирает еще булочку с корицей. Лена смотрит на него с интересом, но молчит. Профессионал. Хорошая девочка. Зарплату ей надо поднять, если после развода останутся деньги.
— Вам с собой? — спрашивает она.
— Нет, — отвечает Андрей. — Я посижу.
Я оборачиваюсь.
— Посидишь?
— Я клиент.
— Андрей.
— Марина, я купил кофе. У меня есть законное право на столик.
— У тебя дела.
— Есть ноутбук.
Он садится у окна, достает ноутбук и открывает его с таким видом, будто в пекарне у нас не семейный вулкан, а обычный коворкинг с выпечкой. Я могла бы выгнать. Но не выгоняю. Не потому, что нуждаюсь в охране. А потому, что после ухода Олега воздух все еще дергается, как после хлопка двери, и наличие в зале спокойного взрослого мужчины делает это дерганье тише.
День идет рывками.
Я звоню поставщику и выжимаю скидку за недостающую муку. Звоню бухгалтеру Наталье Петровне и прошу поднять все документы по заявке в торговый центр. Она сначала удивляется, потом, услышав мой голос, перестает задавать лишние вопросы. Хороший бухгалтер — это человек, который понимает по интонации, когда лучше молча открыть базу.
Потом звоню юристу с визитки. Записываюсь на консультацию на вечер. Потом снова работаю. Принимаю заказ на торт для юбилея, ругаюсь с курьером, подписываю накладные, меняю ценник на тарталетки, потому что ягоды подорожали так, будто их собирали лично под музыку. Все как обычно. И именно это обычное удерживает меня на ногах.
Олег пишет в одиннадцать сорок.
«Ты устроила цирк. Вечером поговорим нормально».
Не отвечаю.
В двенадцать десять:
«Вероника написала заявление на увольнение. Довольна?»
Смотрю на сообщение. Нет, Олег. Довольна я была бы, если бы ты двадцать два года не врал, не тащил любовницу в мою пекарню и не пытался украсть у меня дело жизни под видом развития. Но для смс это длинно. Да и бесплатно объяснять ему очевидное я уже устала.
Не отвечаю.
В двенадцать тридцать звонит Алиса.
Вот тут сердце бьет сильнее.
На экране ее фотография: дочь в смешной шапке, с кофе, улыбается. Моя девочка. Девятнадцать лет, взрослая, колючая, умная, еще не знающая, как сильно взрослые могут испортить утро одной фразой.
Я выхожу в подсобку.
— Привет, мам.
— Привет. Ты поела?
— Мам.
— Все, молчу. Что случилось?
Пауза.
— Папа звонил.
Конечно.
Олег умеет бежать впереди собственной правды. Двадцать два года практики.
— Что сказал?
— Что ты устроила скандал в пекарне, выгнала Веронику и хочешь разрушить бизнес. Мам, что происходит?
Я закрываю глаза.
Вот он, момент, которого я боялась больше разговора с Олегом. Дочь взрослая, но она наша дочь. Ее нельзя посадить на кухне, дать какао и сказать: «Папа был плохим мальчиком». Ей девятнадцать. Она поймет. И именно это хуже. Потому что понимание иногда больнее незнания.
— Алиса, папа мне изменил, — говорю спокойно. — С Вероникой.
Тишина.
Не телефонная. Живая, тяжелая. Слышу, как она дышит.
— Ты уверена?
Вопрос нормальный. Правильный. Но режет.
— Да.
— Он признался?
— Молчанием. И поведением. Этого достаточно. Подробности я тебе не буду сейчас вываливать.
— А бизнес?
— Папа подал заявку на новую точку без моего согласия. С расчетами Вероники. Они хотели заменить часть нашей выпечки заморозкой и повесить это на бренд.
— Что?
Вот тут в ее голосе появляется не детская боль, а взрослая злость. Дочь у меня может простить многое, но заморозку под вывеской «Теплый хлеб» — нет. Воспитание.
— Да.
— Папа идиот?
— Алиса.
— Нет, мам, папа идиот? Я хочу понимать масштаб.
Я устало прислоняюсь к полке с упаковкой.
— Масштаб большой.
Она молчит.
Потом говорит тише:
— Ты как?