Страница 6 из 94
— Марина, я не обязан по каждому черновику бегать к тебе за подписью.
— По черновику — нет. По заявке с нашими финансовыми данными — обязан.
Он отводит взгляд.
Вот тебе и новая точка, которую мы «спокойно обсудим». Обсудили. Олег уже решил. Вероника уже подготовила расчеты. Заявка уже ушла. Я должна была просто услышать, посопротивляться для приличия, получить фразу «без эмоций» и в итоге подписать. В браке это называется «мы приняли решение». На деле один решил, второй потом узнал.
— Прекрасно, — говорю. — Просто прекрасно. А я-то думала, утро уже достигло дна. Оказывается, там еще подвал с арендной заявкой.
Олег резко выдыхает.
— Ты сейчас все портишь.
— Наконец-то.
— Что значит «наконец-то»?
— Значит, до этого портили вы. Я сегодня присоединилась.
Андрей смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то похожее на одобрение. Очень сдержанное. Лавровское. Не «молодец, Марина, держи пирожок», а короткое движение взгляда. Но я замечаю. И сразу злюсь на себя за это. Мне сейчас не надо замечать мужское одобрение. Мне надо выяснить, какие документы мой муж уже подписал за моей спиной.
— Заявку отзовем, — говорит Андрей.
Олег резко поворачивается.
— Ты не имеешь права.
— Имею. По причине неполных данных и конфликта между собственниками бизнеса. Управляющая компания не любит скандалы на старте аренды. Особенно когда в них есть семейные споры, спорные полномочия и администратор, которая почему-то присутствует на переговорах вместо соучредителя.
Я молчу.
Потому что это уже звучит не как помощь бывшего однокурсника. Это звучит как мужчина с возможностями, который только что спокойно поставил ногу на горло новой точке Олега.
И тут же во мне включается старая взрослая осторожность. Очень неприятная, но полезная. Помощь — это хорошо. Слишком большая помощь — это уже вопрос. Я только что вытащила из одного мужского «мы решили» голову и не хочу сразу запихнуть ее в другое.
— Андрей, — говорю.
Он смотрит на меня.
— Я сама отзову все, что касается моей подписи.
— Хорошо.
Вот и все. Не спорит. Не объясняет, что он лучше знает. Не обижается на то, что я отказалась от удобного решения. Просто принимает. Надо же. Оказывается, так тоже бывает. Надо где-нибудь записать, а то с непривычки забуду.
Олег усмехается.
— Конечно. Теперь ты будешь слушать Лаврова.
— Олег, если после того, как ты привел любовницу в мою пекарню, твоя главная претензия в том, что я слушаю другого мужчину, тебе стоит сменить угол зрения. Желательно вместе с адресом проживания.
Он бледнеет от злости.
— Ты не выгонишь меня из дома.
— Посмотрим.
— Это мой дом тоже.
— А пекарня, как ты сказал, юридически наша. Видишь, как интересно. Сегодня у нас день юридических открытий.
— Не шути со мной.
Я резко устаю.
Не физически, хотя спина ноет, кофе допит не был, а впереди еще целый день. Устаю от его тона. От привычки говорить со мной как с женщиной, которая должна в конце концов испугаться. Может, раньше так и было. Раньше страх работал. Страх разрушить семью, расстроить дочь, потерять бизнес, остаться одной в сорок пять, выглядеть смешной. Страх — хорошая привязь. Только он изнашивается, если дергать слишком часто.
— Я не шучу, Олег. Сегодня ты забираешь из дома вещи первой необходимости. Завтра мы встречаемся с юристами. По бизнесу — все через документы. По браку — тоже. Вероника в пекарню не входит. В новую точку я не вхожу. Если ты попытаешься вывести деньги или подписать что-то за моей спиной, я сделаю так, что твоя новая стратегия станет очень публичной.
Он смотрит на меня.
— Кто тебя научил так говорить?
Вопрос прекрасный.
Не «почему я тебя довел». Не «как мы до этого дошли». А кто научил. Потому что женщина, конечно, не может сама за двадцать два года брака, бизнеса, материнства и бессонных ночей вырастить позвоночник. Ей обязательно кто-то выдал инструкцию.
— Ты, — отвечаю. — Долго, старательно, личным примером.
Олег молчит. Потом хватает пальто со спинки стула. Даже не помню, когда он успел его туда повесить. Видимо, пока я смотрела на Веронику и пыталась не разбить кружку.
— Мы поговорим вечером.
— Нет.
— Марина.
— Нет, Олег. Вечером ты приедешь за вещами. Говорить будем после того, как я поговорю с юристом.
— Ты пожалеешь.
— Это сегодня уже звучало. Обнови репертуар.
Он выходит.
Дверь хлопает.
Не сильно. Но достаточно, чтобы в зале стало тише.
Я остаюсь стоять у стола. Андрей рядом. Пакет с багетом на краю. Бумаги Вероники исчезли вместе с ней. В кабинете пахнет кофе, бумагой, моей усталостью и чем-то еще. Может, переменами. Хотя перемены обычно пахнут не так прилично. Скорее потом, страхом и списком дел.
— Ты дрожишь, — говорит Андрей.
Я смотрю на руки.
Действительно. Пальцы дрожат. Мелко, зло, как после сильного холода.
— Это не от слабости, — говорю.
— Знаю.
— Просто организм не в курсе, что я взрослая женщина и сейчас должна выглядеть достойно.
— Ты выглядишь достойно.
Я поднимаю на него глаза.
— Я в фартуке с мукой.
— Очень достойная мука.
И вот тут меня пробивает.
Не смехом. Нет. Смех придет позже, если придет. Просто на секунду отпускает горло. Потому что он сказал это так спокойно, без попытки утешить, без «бедная Марина». А я сейчас не бедная. Злая, да. Уставшая, да. Обманутая, да. Но не бедная.
— Двадцать пять лет? — спрашиваю я.
Андрей ставит руки в карманы пальто.
— Не лучший момент для объяснений.
— Серьезно? А когда лучший? На годовщине развода? Или между инвентаризацией и судом?
— Например, когда у тебя будет меньше желания использовать мой пакет с багетом как оружие.
Я невольно смотрю на пакет.
— Багет, кстати, крепкий.
— Я поэтому и взял.
Вот теперь я все-таки улыбаюсь. Криво, устало, но улыбаюсь.
Андрей смотрит на это слишком внимательно. Мне сразу становится неуютно. Не от страха. От того, что он видит больше, чем положено человеку, который зашел за выпечкой. Хотя после «двадцать пять лет» он уже явно не просто человек за выпечкой.
— Андрей, — говорю. — Мне сейчас не нужны признания, намеки, ожидания и мужская очередь у двери.
— Я понял.
— Правда?
— Марина, ты сейчас разводишься, удерживаешь пекарню и пытаешься не убить мужа. Я не настолько глуп, чтобы предлагать тебе романтическую прогулку по набережной.