Страница 24 из 94
Глава 6. Мой ход
Я смотрю на пост в нашем официальном аккаунте и чувствую, как внутри что-то становится очень тихим.
Не спокойным. Нет. Спокойствие сейчас было бы подозрительным диагнозом. Просто вся злость, усталость, страх за пекарню, боль из-за Олега и эта мерзкая липкая обида из-за блокнота собираются в одну точку. Узкую. Твердую. Рабочую.
«Марина Соколова покидает операционное управление проектом “Сокол Хлеб”…»
Покидает.
Спасибо, что сообщили.
Очень удобно узнать из собственного аккаунта, что ты покидаешь дело, которое открывала с кредитом, бессонницей и ребенком, засыпающим на стуле в подсобке. Алисе тогда было семь. Она делала уроки за тем самым дальним столиком, пока я считала выручку и спорила с поставщиком, который привез творог не той жирности. Олег в тот период любил говорить друзьям, что мы с ним «строим семейное дело». Строили, да. Только один стоял на фундаменте с калькулятором, а вторая таскала кирпичи, варила крем и потом еще успевала дома стирать школьную форму.
Теперь меня из этой истории решили аккуратно вынести.
С благодарностью за вклад.
Вот уж спасибо. Даже цветы не надо.
— Скриншоты, — говорю Лене. — Всё. Пост, время публикации, комментарии, статистику, кто был в админке. Запись экрана тоже. Маша, поднимай доступы к почте, через которую привязан аккаунт. Рома, кухня работает по плану, без героизма. У нас через час будет очередь, если я правильно понимаю людей.
Рома выглядывает из кухни.
— Почему очередь?
— Потому что Нина Павловна уже увидела пост.
Ответ на его лице появляется сразу. Да. Если Нина Павловна увидела, район к вечеру будет в курсе. У нас сарафанное радио работало быстрее платной рекламы. Особенно если в истории есть измена, украденные рецепты и женщина, которую попытались уволить из собственной пекарни.
Лена уже сидит с телефоном, быстро делает запись экрана.
— Марина Викторовна, пароль старый не подходит.
— Значит, Олег поменял.
— Или Вероника.
— Для меня это одно юридическое семейство.
Андрей стоит рядом, смотрит в свой телефон.
— Не удаляйте пост. Сначала восстановить доступ и закрепить ответ сверху. Удаление можно подать так, что вы испугались. Ответ должен быть спокойный, официальный и сильный.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— Я сейчас похожа на человека, который собирался писать истерику капсом?
— Нет. Ты похожа на человека, который может написать так, что завтра им понадобится антикризисный специалист.
— Ты делаешь комплимент моей злости?
— Да.
— Принимаю.
В сорок пять лет начинаешь ценить странные комплименты. В двадцать тебе хочется услышать, что ты красивая. В тридцать — что ты все успеваешь. В сорок пять, после измены мужа, вывода денег и кражи блокнота, комплимент злости звучит уместно. Злость у меня сегодня была хорошо организована. В отличие от личной жизни.
— Марина Викторовна, — говорит Маша из-за стойки. — Доступ к почте есть. Но там письмо о смене пароля. Восстановление можно сделать через ваш номер.
— Делай.
— Там код придет вам.
Через минуту телефон вибрирует. Код. Потом еще одно письмо. Потом Маша быстро меняет пароль, включает двухфакторную, добавляет резервную почту и удаляет Олега из администраторов. Лена выдыхает так, будто только что закрыла смену на Новый год.
— Вернули, — говорит она.
— Отлично. Теперь текст.
Все смотрят на меня.
Пекарня продолжает работать. Клиенты в зале уже перешептываются, но никто не подходит. Видимо, выражение моего лица честно сообщает: кто спросит лишнее — получит хлеб, но без улыбки. Нина Павловна сидит у окна, пьет кофе и делает вид, что не ждет моего хода. Плохо делает. Она вся — ожидание, пальто и эклер без сахара.
Я беру лист бумаги.
Не телефон. Не ноутбук.
Бумагу.
Мне нужно сначала написать рукой. Я так лучше думаю. Рука помнит то, что голова в панике пропускает. За годы пекарни я рукой записывала закупки, рецепты, долги, новые идеи, замечания к крему, списки на праздник, Алисины хотелки на день рождения. Сейчас этой же рукой я буду возвращать себе голос.
Пишу.
Зачеркиваю.
Пишу снова.
Никакой грязи. Никаких подробностей про любовницу. Никаких «Олег козел», хотя как рабочий тезис фраза неплохая. Клиентам не надо знать весь наш семейный мусор. Клиентам надо знать главное: я никуда не ухожу. Пекарня работает. Рецепты не обновляются чужими руками. Бренд не переходит к тем, кто выносит флешки.
— Читай, — говорит Андрей.
Я поднимаю взгляд.
— Ты уже командуешь текстом?
— Нет. Прошу.
Вот ведь разница.
Один мужчина годами говорил так, что просьба звучала приказом. Другой произносит одно слово, и приказа в нем нет, но отказаться всё равно трудно. Потому что слушает. Не ждет удобного ответа, не проталкивает свое. Просто находится рядом с нормальной мужской уверенностью, от которой у меня почему-то сильнее ноет усталость. Неприлично сейчас думать о его уверенности. У меня пост горит.
Читаю вслух:
— «Друзья, сегодня в нашем аккаунте появился пост о том, что я, Марина Соколова, покидаю управление пекарней. Это не соответствует действительности. Пекарня “Теплый хлеб” работает и продолжает работать под моим управлением. Все наши рецепты, выпечка, команда и качество остаются на месте. Сейчас мы фиксируем незаконное использование материалов и решаем юридические вопросы, поэтому прошу не верить публикациям, которые выходили без моего согласия. Спасибо всем, кто с нами с первого багета, первой булочки с корицей и первого утреннего кофе. Завтра в семь мы открыты. Сегодня тоже. Марина».
Лена шмыгает носом.
— Хорошо.
— Не плакать на рабочем месте, — говорю. — У нас глазурь потечет из солидарности.
— Я не плачу.
— Врешь плохо, но спасибо.
Маша уже набирает текст. Андрей молчит. Смотрит на меня. И в его взгляде снова то самое — не жалость, не умиление, не мужская победа «сейчас я рядом и все решу». Уважение. Очень взрослое, очень тяжелое. От него держать спину легче и труднее одновременно.
— Добавь фото, — говорит он.
— Какое?
— Тебя в пекарне. Сейчас. Не архив. Живой кадр.
— Я выгляжу так, что кадр можно использовать в рекламе юридической помощи.
— Вот поэтому он и нужен.
— Лавров, я не хочу, чтобы клиентам было меня жалко.
— Им и не будет. Они увидят хозяйку на месте.
Хозяйку на месте.
Мне нравится.
— Лена, сфотографируй.
— Где?