Право и смысл

Отсюда следует положение, которое книга предлагает считать четвёртым измерением суверенитета — не заменяющим три предыдущих, а дополняющим их проверку: суверенитет есть также способность сохранять связанность при утрате центра. Государство, связанность которого обеспечена только персональным носителем полномочия, не является суверенным в темпоральном смысле: оно является зависимым от срока полномочия. Это не политическая оценка, а инженерная: конструкция, у которой один несущий элемент и нет распределения нагрузки, не рассчитана на выбытие элемента.

Практическое следствие относится к институту преемства и уже предложено в главе 2: передаточный акт органа публичной власти должен содержать реестр неисполненных обязательств перед гражданами. Требование это есть юридическая форма распределённой непрерывности: обязательство привязывается не к составу органа, а к реестру, который переживает состав.

Непрерывность держится не центром, а реестром: центр можно утратить, реестр — только уничтожить.

Сурен Акобян, «Право и смысл»

Хачкар не останавливает землетрясение. Он сохраняет форму, пока колебание не пройдёт, — и в этом его право.

Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»

Выход в систему

Суверенитет есть связанность во времени по трём измерениям: способность связывать себя обязательством, способность отвечать за решения предшественников, способность формулировать собственные понятия. Независимость без связанности производит не суверенное государство, а произвольную власть. Правовая традиция есть невозобновляемый ресурс: её разрушение дёшево и быстро, её восстановление медленно и неполно. Глава несёт ось V (цивилизационную) в связке с осью IV.

АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 11

Глава рассматривает историческую память как правовой институт, а не как предмет культурной политики, опираясь на статью 67.1 Конституции РФ (правопреемство Союзу ССР; память предков и преемственность в развитии государства; защита исторической правды и недопустимость умаления подвига народа) и на преамбулу Конституции, закрепляющую ответственность за Родину перед нынешним и будущими поколениями. Разбирается юридическая природа этих норм: часть 1 статьи 67.1 есть норма обязательственная, аналогичная наследованию, а не декларация; части 2 и 3 сочетают программное и запретительное содержание; память конституционализирована как отношение, а не как содержание, что согласуется с частью 2 статьи 13 о запрете обязательной идеологии. Перечислены законодательные формы института памяти — Закон РФ № 4292-1, Федеральные законы № 73-ФЗ и № 125-ФЗ, Федеральный закон № 80-ФЗ, статья 354.1 УК РФ в редакции Федерального закона от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ. Введено понятие инварианта права и названы пять инвариантов: запрет произвольного лишения, связанность власти собственным правилом, pacta sunt servanda, недопустимость наказания без вины и дважды за одно, память о цене беззакония; показано, что четыре первых воспроизводятся юридической техникой, а пятый — только культурой и потому утрачивается первым. В опоре на институциональную экономику Д. Норта (институты как правила игры, зависимость от предшествующего пути, необратимость утраты) обосновывается тезис о правовой традиции как невозобновляемом ресурсе. Разобраны две формы нарушения непрерывности — реорганизация как способ прекращения обязательства и смена курса как основание пересмотра, — и предложено правило о включении в передаточный акт органа публичной власти реестра неисполненных обязательств перед гражданами. Сформулирован принцип необратимости: чем менее обратимо решение, тем длиннее и гласнее процедура его принятия, с четырьмя процедурными элементами — классификация, замедление, персонализация ответственности, оценка отложенного ущерба. Память о цене беззакония определена как знание оснований собственных гарантий, а её утрата — как условие, при котором гарантия начинает восприниматься как формальность. Завершает глава определение суверенитета как связанности во времени по трём измерениям: способность связывать себя, способность отвечать за прошлое, способность формулировать собственные понятия. Раздел 8 добавляет к трём измерениям суверенитета четвёртое — способность сохранять связанность при утрате центра; на материале армянской традиции непрерывности без государственности и на конструкции реестра обязательств показывается, что непрерывность обеспечивается реестром, а не персональным носителем полномочия.

ГЛАВА 12. КОГНИТИВНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ И АРХИТЕКТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ

Нация, не способная удерживать горизонт в двадцать лет, не способна и на двадцатилетний проект.

Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  

Справедливость есть постоянная и непреклонная воля воздавать каждому своё.

Ульпиан. Дигесты Юстиниана, I, 1, 10; ср.: Цицерон. «О законах», I, 19

Связка с системой

Когнитивный суверенитет есть способность мыслить масштабно, преодолевая клиповое сознание и отчётный презентизм. Он не является надстройкой над политикой: он является её условием. Заимствованные рамки мышления делают суверенитет формальным так же надёжно, как заимствованные технологии, — и по тому же механизму: форма суверенитета сохранена, содержание не производится.

1. Когнитивный суверенитет: способность воспроизводить собственный понятийный аппарат

Последняя глава книги возвращает вопрос, поставленный во Введении, и отвечает на него. Вопрос был таков: что происходит с правом, когда из него уходит смысл. Ответ, данный в одиннадцати главах, состоял в описании механизма: смысл уходит не сразу и не целиком — он уходит по частям, и первой уходит способность называть вещи своими именами.

Отсюда — понятие, которым книга завершает свою конструкцию. Когнитивный суверенитет есть способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат: описывать возникающие проблемы своими категориями, а не заимствованными, и оценивать результаты по своим критериям, а не по чужим.

Определение это следует отличить от двух распространённых искажений. Первое искажение — понимание когнитивного суверенитета как изоляции: если понятия собственные, то чужие не допускаются. Это неверно, поскольку собственные понятия всегда образуются в переработке чужих; вопрос лишь в том, кто перерабатывает. Второе искажение — понимание его как пропаганды: если понятия собственные, то они должны продвигаться. Это неверно по существу, поскольку понятие, которое приходится продвигать административно, уже не работает как понятие: оно работает как лозунг.

Проверка когнитивного суверенитета состоит из четырёх вопросов, каждый из которых имеет эмпирический ответ.

Первый вопрос: способно ли право описать новую проблему без заимствования? Появление цифровой среды, алгоритмических решений, платформенной занятости, криптоактивов потребовало категорий, которых не было ни в одной национальной системе. Одни правовые порядки выработали их из собственных конструкций, другие заимствовали готовые, третьи вообще не описали явление, оставив его вне права. Российское право прошло все три пути одновременно — и это состояние, которое книга предлагает считать диагностическим, а не оценочным: там, где явление описано чужой категорией, критерии его оценки также чужие.

Второй вопрос: кто производит определения? Категория входит в право через закон, судебное толкование или доктрину. Если все три канала заполняются извне — международными организациями, иностранными методиками, переводными учебниками, — то право сохраняется формально, а содержание его определяется не им. Юридически это не нарушение суверенитета: ни одна норма не предписывает, откуда брать понятия. Фактически это форма зависимости, более устойчивая, чем экономическая, поскольку она не видна в балансе.