Страница 83 из 121
Второе измерение: способность отвечать за прошлое. Суверенно то государство, которое принимает на себя ответственность за действия своих предшественников, не перекладывая её на обстоятельства, на эпоху или на утратившие силу акты. Статья 67.1 Конституции есть юридическая форма этой способности в её внешнем измерении; статья 53 и статья 1069 Гражданского кодекса — во внутреннем. Отказ от ответственности за прошлое всегда сопровождается отказом от ответственности за будущее, поскольку и то и другое есть одно и то же свойство: связанность.
Третье измерение: способность формулировать собственные понятия. О нём подробно говорит глава 12; здесь достаточно указать: государство, описывающее свои проблемы чужим языком, принимает чужую систему координат, а вместе с ней — чужие критерии успеха и неуспеха. Это форма зависимости, не видимая в отчётах и не измеримая рейтингами.
Три измерения вместе дают определение, которое книга предлагает принять: суверенитет есть связанность во времени — способность государства быть одним и тем же субъектом вчера, сегодня и завтра. Определение это не отменяет классического (независимость от внешней воли), а дополняет его: независимость без связанности во времени производит не суверенное государство, а произвольную власть, которая сегодня обещает, завтра забывает, послезавтра отрицает.
К трём измерениям суверенитета следует добавить проверку, которая отличает декларацию от способности. Проверка состоит в одном вопросе: может ли государство исполнить обязательство, принятое тридцать лет назад тем составом органов, которого больше не существует? Если да — суверенитет есть. Если обязательство исполняется выборочно, в зависимости от нынешней оценки его целесообразности, — суверенитета нет, а есть текущее усмотрение, оформленное как преемство. Проверка эта неудобна, поскольку требует назвать конкретные обязательства и конкретные результаты; но именно поэтому она полезна: там, где её избегают, память заменяется ритуалом.
У законодателя нет кнопки «отменить прошлое». Каждое решение входит в ткань бытия навсегда — и потому единственным доступным ему способом отвечать за будущее является добросовестность в настоящем.
Глава 12 завершает книгу: она собирает четыре столпа — добросовестность, темпоральную рациональность, солидаризм, цивилизационный синтез — в конструкцию, которую автор называет архитектурой справедливости, и рассматривает последний вопрос, без которого всё сказанное остаётся незавершённым: кто формулирует понятия, в которых общество думает о самом себе.
7. Прозрачное основание: память как прожитая, а не декларированная категория
Глава трактует историческую память как правовой институт и как межпоколенческое обязательство. Остаётся один вопрос, без которого конструкция рискует оказаться декларацией: является ли цивилизационная ось у автора книги позицией, занятой в результате анализа, или биографическим обстоятельством, оформленным как позиция. Настоящий раздел отвечает на этот вопрос прямо, поскольку ответ входит в предмет доказывания.
Автор родился в Одесской области; детство провёл в селе Пемзашен Ширакской области Армении; взрослую профессиональную и общественную жизнь провёл в Липецке, на русском черноземье. Две традиции — армянская и русская — не изучались им как предмет, а составляли среду формирования; восточная книжность осваивалась позднее и самостоятельно, как исследовательская дисциплина. Это не биографическая вставка: это эмпирическое основание тезиса о том, что цивилизационная принадлежность не выбирается из перечня, а воспроизводится практикой.
Отсюда следует различение, существенное для главы. Память и мемориализация не совпадают. Память есть отношение: она требует работы с содержанием и производит смыслы для последующих поколений. Мемориализация есть форма: она воспроизводит знаки памяти без отношения к её содержанию. Мемориализация без памяти есть шикана в том техническом смысле, в каком статья 10 Гражданского кодекса понимает злоупотребление правом: внешняя форма соблюдена полностью, назначение института не достигается, ресурс расходуется.
Литературные опоры той же двойной принадлежности — Л. Н. Толстой и Ованес Туманян — выбраны не как символы, а как два случая одного отношения: оба писателя работали с нравственным требованием, адресованным не соплеменнику и не единоверцу, а человеку вообще, и оба укоренены в собственной почве настолько глубоко, что это укоренение позволило им говорить универсально. Это и есть оперативное определение патриотизма, принятое в главе 10: уверенность в собственном коде, позволяющая смотреть миру прямо в глаза.
Практическое следствие для института памяти формулируется как дополнение к правилу о передаточном акте (раздел 3): в передаточный акт органа публичной власти включается не только реестр неисполненных обязательств перед гражданами, но и реестр принятых на себя обязательств перед прошлым — объектов охраны, программ, договорённостей, — с указанием того, что именно передано и в каком состоянии. Память, не имеющая передаточного акта, прекращается вместе с должностным лицом.
8. Непрерывность без центра: чему правовая теория учится у малых традиций
Третье измерение суверенитета, описанное в разделе 6, предполагает наличие субъекта, который связывает себя во времени. Возникает вопрос, который правовая теория обычно обходит: что происходит с непрерывностью, когда субъект утрачивает формальный центр — государственность, институт, орган, реестр. Вопрос не теоретический: он решался на практике народами, у которых центра не было столетиями, и решение это имеет прямое юридическое значение.
Игровая модель, приведённая в разделе 8 главы 10, различает два режима. Первый: устойчивость обеспечена защищённым центром, и утрата центра означает утрату управления. Второй: центр утрачен, а способность действовать сохраняется, потому что она распределена по сети — узлы обладают знанием, которого нет у центра, и связаны взаимной ответственностью, а не подчинением. Второй режим не является ослаблением первого; он является другой конструкцией непрерывности.
Армянская традиция есть исторический пример второго режима, и автор приводит его не как иллюстрацию, а как собственный опыт: детство в селе Пемзашен Ширакской области, жизнь в Липецке, работа с двумя правовыми культурами одновременно. Народ, столетиями не имевший государственности, сохранил непрерывность через институты, не зависящие от центра: письменность и книжность, церковь как реестр и архив, общину как субъект обязательства, диаспору как сеть взаимной ответственности, память о цене беззакония как условие воспроизводства гарантий. Каждый из перечисленных институтов выполняет функцию, которую в государственной конструкции выполняет центр, — и выполняет её распределённо.
Правовое значение этого опыта формулируется в трёх положениях, каждое из которых имеет действующий юридический аналог.
Первое: непрерывность обеспечивается не центром, а реестром обязательств. Там, где обязательство записано и его носитель определён, утрата органа не прекращает обязательства — статья 58 Гражданского кодекса (правопреемство при реорганизации), статья 60 Федерального закона № 80-ФЗ, часть 1 статьи 67.1 Конституции. Глава 2, раздел 3, предлагает реестр долгосрочных обязательств именно как распределённую замену персональному центру.
Второе: память есть не содержание, а отношение, и потому она воспроизводится процедурой, а не охраной. Конституционализация памяти в статье 67.1 есть закрепление отношения, а не перечня сюжетов; утрата этого различения превращает память в экспонат (раздел 5 настоящей главы).
Третье: устойчивость конструкции проверяется не в устойчивое время, а в точке, где она теряет опору. Хачкар — армянский крест-камень — стоит не потому, что сопротивляется сейсмической нагрузке, а потому, что его форма и основание рассчитаны на резонанс с ней: он переживает колебание, сохраняя форму. Для правовой системы аналогом является не жёсткость нормы, а её способность сохранять связанность при смене носителя полномочия — то есть то, что раздел 3 настоящей главы назвал непрерывностью субъекта.