Страница 41 из 121
Мертон подметил и ещё одну черту ритуализма, принципиальную для юриста: смещение аффектов. Возмущение, которое у живого человека вызывает нерешённая проблема, в сознании ритуалиста переносится на несовершенство формального порядка. Его терзает не то, что вопрос гражданина не решён, а то, что документы в деле подшиты не по описи. Моральная энергия служащего, по замыслу принадлежащая результату, начинает принадлежать бумаге — и организация получает сотрудника усердного, честного в своём роде и совершенно бесполезного для тех, ради кого создана.
Масштаб явления усиливается объёмом нормативного корпуса: десятилетия правотворчества, включая слои актов советской эпохи, так и не отменённых полностью, создают плотную нормативную среду, в которой «строгое соблюдение» физически избирательно. Всегда найдётся норма, которую можно исполнить буквально, и норма, которую можно столь же буквально не заметить; противоречие предписаний превращает выборочность исполнения из нарушения в штатный режим. «Итальянская забастовка» потому и не требует злого умысла от каждого участника: умысел уже встроен в структуру массива.
Структурную механику процесса раскрыл Мишель Крозье в книге «Феномен бюрократии» (1963). На материале двух французских организаций — налоговой инспекции и государственной промышленной монополии — он показал «порочный круг бюрократии»: правила множатся, стремясь устранить любую неопределённость; но никакая система правил не способна покрыть все случаи, и на стыках предписаний возникают зоны неопределённости; тот, кто контролирует зону неопределённости — держит ключ к исключению, отсрочке, особому порядку, — обретает неформальную власть; власть защищается, требуя новых правил, из которых вырастают новые зоны неопределённости и новая власть. Круг замыкается: бюрократия неспособна реформировать себя изнутри, ибо каждый акт внутренней реформы становится лишь очередным звеном круга. Отсюда — безличный, почти природный характер бюрократического формализма: это не сумма личных пороков, а режим воспроизводства организации.
Эпистемологическое измерение добавил Джеймс Скотт в исследовании «Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни» (1998). Скотт показал, что современное государство с самого рождения стремилось сделать общество «читаемым»: унифицировать меры и веса, ввести фамилии, кадастры, стандарты, прямые улицы — всё, что превращает живую сложность в табличную форму. Читаемость — условие управления, но у неё есть предел: упрощённая модель начинает подменять территорию. Научное лесоводство XIX века, превратившее разнородный лес в монокультурную плантацию ради отчётного объёма древесины, получило на выходе «лесную смерть» — экосистему, неспособную пережить ни шторм, ни вредителя; принудительная виллагизация в Танзании и строительство Бразилиа дали образцы того, как высокий модернизм — самоуверенное проектирование жизни сверху — уничтожает практическое знание (métis), на котором эта жизнь держалась. Государство видит отчёт, а не лес; показатель, а не территорию. Там, где модель побеждает реальность, реальность мстит.
Сведённые вместе, три традиции дают трёхуровневую картину. Мертон описывает сознание формализма: как в голове исполнителя цель замещается средством. Крозье — структуру формализма: как организация превращает правила в валюту власти. Скотт — эпистемологию формализма: как карта вытесняет территорию. Формализм — не «плохой характер отдельных чиновников»; это институциональный способ существования системы, потерявшей связь со смыслом собственных процедур.
На языке настоящей книги этот способ существования называется темпоральной иррациональностью. Отчёт существует в настоящем; последствие — в будущем. Цикл формального решения (подготовить, согласовать, направить, отчитаться) измеряется днями и неделями; цикл его последствий (утрата доверия, деградация института, сломанная судьба заявителя) — годами и десятилетиями. Формализм процветает ровно там, где горизонт ответственности короче горизонта последствий: это и есть импульсивная миопия, о которой говорилось во Введении, перенесённая с уровня отдельного решения на уровень всей управленческой культуры. Презентизм — политика вечного настоящего — не изобретение публицистов: это штатный режим бюрократии, в которой единственная реальная дата — дата сдачи отчёта.
П. А. Юсов в монографии «Содержание и смысл права» сформулировал то же на языке философии права: позитивное право, оторванное от живой ткани общественных отношений, превращается из меры свободы в механизм несвободы. Формула графа Бенкендорфа «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства» — не циничная острота, а точное описание правового сознания ритуалиста: норма воспринимается им не как общая мера, а как инструмент, обращённый вовне, — и потому её буквальное применение к другим ощущается как доблесть, а к себе — как недоразумение.
Отсюда следует вывод, определяющий архитектуру этой главы. Бюрократический формализм нельзя победить новым правилом: правило — его родная стихия, его оружие и его пища. Победить его можно только восстановив в праве категорию, которую формализм вытесняет, — добросовестность. Три последующих раздела разбирают три канонических случая формалистического саботажа: «мешок монет» (злоупотребление правом в частноправовой оболочке), отписку (саботаж коммуникации между гражданином и государством) и имитационную программу (саботаж целого института). Пятый раздел сводит юридический инструментарий противодействия. Шестой показывает: окончательное лекарство лежит не в плоскости запретов, а в плоскости времени.
2. Кейс первый: «Мешок монет» — злоупотребление правом в чистом виде
Автор настоящей книги много лет наблюдает правовой феномен, который удобно назвать «мешком монет». Фабула проста и потому безупречна как модель. Покупатель приобретает дорогостоящий товар — автомобиль, оборудование, путёвку — и оплачивает его рублёвыми монетами: десятками тысяч монет, сваленных в мешки, несортированных, неупакованных, предъявленных кассе в конце рабочего дня. Каждая монета — законное платёжное средство. Сумма сходится до рубля. Продавец обязан принять: рубль является законным платёжным средством, обязательным к приёму по нарицательной стоимости на всей территории Российской Федерации (статья 140 Гражданского кодекса Российской Федерации); банкноты и монеты Банка России принимаются без ограничения (Федеральный закон «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)»). Ни одна норма не нарушена. И вместе с тем каждая касса, каждая очередь, каждый сотрудник этого магазина скажут вам без колебаний: это не платёж. Это атака.
Кейс, заметим, не литературная условность: российская пресса не раз сообщала о случаях оплаты крупных покупок — автомобилей, техники — монетами, доставленными в магазин мешками и коробками. В каждом таком случае торговое предприятие оказывалось в правовом тупике: отказать в приёме — значит нарушить правило о приёме законного платёжного средства по нарицательной стоимости; принять — значит остановить работу на часы.
Юридическая квалификация этого расхождения между формальной законностью каждой монеты и существом совершённого действия и есть статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации — норма, которую дореволюционная юриспруденция знала как запрет шиканы. Пункт 1 статьи 10 не допускает осуществления гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действий в обход закона с противоправной целью, а также иного заведомо недобросовестного осуществления гражданских прав. Пункт 2 снабжает запрет санкцией: суд с учётом характера и последствий допущенного злоупотребления отказывает лицу в защите принадлежащего ему права полностью или частично, а также применяет иные меры, предусмотренные законом. Пункт 5 устанавливает презумпцию: добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются — бремя опровержения лежит на том, кто ссылается на злоупотребление, однако Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 23 июня 2015 года № 25 разъяснил, что суд вправе поставить вопрос о недобросовестности и по собственной инициативе, если из обстоятельств дела она явно усматривается (пункт 1), а при установленном злоупотреблении — отказать в защите права (пункт 10).