Право и смысл

Две главы Части II связаны как две половины одного диагноза. Формализм (глава 5) есть патология неподвижности: система, замкнутая на собственную процедуру, перестаёт реагировать на реальность. Злоупотребление правом есть патология движения: субъект использует норму как инструмент извлечения выгоды вопреки её смыслу. Первое — паралич времени, второе — кража времени. Оба суть формы темпоральной иррациональности, и оба преодолеваются одним средством: возвращением праву меры времени, то есть установлением соответствия между циклом решения и циклом его последствий.

Если формализм есть болезнь тех, кто ничего не решает, то у неё есть сестра — болезнь тех, кто решает слишком быстро и только в свою пользу. Коррупция в темпоральном измерении есть не «моральное падение», а межвременной арбитраж: продажа будущего за настоящее по курсу, который никто не устанавливал и который никто не публикует. Этому обмену, его экономике и его правовым последствиям посвящена следующая глава.

Выход в систему

Четыре традиции — соловьёвский «минимум добра», чичеринская внешняя свобода, определённая общим законом, радбруховский запрет ссылаться на целесообразность и дворкинские принципы, не записанные в нормах, — сходятся в пункте 3 статьи 1 и статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации. Современному российскому праву не нужно ничего заимствовать для преодоления формализма: дефицит находится не в норме, а в режиме её применения. Глава несёт ось I (правовую) и является её доктринальным основанием.

АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 4

Глава прослеживает историю добросовестности как юридического ответа на проблему summum ius summa iniuria — от аристотелевской эпиейкеи и преторского exceptio doli, где Сервий Сульпиций определил dolus malus как «одно изображается, другое делается», через августиновский тезис о несправедливом законе, классическое естественное право Гроция и Пуфендорфа, русскую философию права (В. С. Соловьёв, Б. Н. Чичерин, П. И. Новгородцев, И. А. Ильин) и западную традицию XX века (формула Г. Радбруха, «внутренняя мораль права» Л. Фуллера, принципы Р. Дворкина) — к действующему российскому регулированию: п. 3–5 ст. 1, ст. 10 ГК РФ, ст. 18 Конституции РФ, постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 и от 23.04.2019 № 10, Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков (утв. Президиумом ВС РФ 15.11.2023), практика ВАС РФ и КС РФ. Обосновывается запретительный принцип книги: целесообразность не может служить критерием верховенства права, поскольку в самой формуле Радбруха и в Определении КС РФ от 04.06.2007 № 320-О-П она прямо исключена из числа оснований юридической оценки, тогда как добросовестность подлежит судебной проверке по объективному стандарту. Добросовестность определяется как темпоральная совесть права — способность субъекта действовать в трёх горизонтах одновременно (прошлое как доверие, настоящее как существо отношения, будущее как институциональное последствие), и формулируется процедура её проверки: историческая, содержательная и институциональная пробы.

ГЛАВА 5. «ИТАЛЬЯНСКАЯ ЗАБАСТОВКА»: ЗАКОН БЕЗ СОВЕСТИ КАК ОРУЖИЕ БЮРОКРАТИЧЕСКОГО САБОТАЖА

Буква закона без духа справедливости — не правопорядок, а инструкция по параличу государства.

Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  

Но гордый человек, облечённый кратковременной властью и не ведающий того, в чём более всего уверен, играет перед небом такие фантастические штуки, что ангелы плачут.

У. Шекспир. «Мера за меру», действие II, сцена 2

Связка с системой

Работа строго по правилам есть самый эффективный способ остановить работу, не нарушив ни одного правила. Отписка не является отсутствием ответа: она является ответом, форма которого соблюдена, а содержание изъято. Именно поэтому она неуязвима для контроля, проверяющего наличие ответа, — и именно поэтому борьба с формализмом не может вестись методом нового запрета.

1. Бюрократический формализм как технология паралича

Существует два способа уничтожить организацию. Первый очевиден: нарушить её правила. Второй надёжнее и юридически почти неуловим: исполнить их все, буквально, одновременно и до конца. Первый способ оставляет след — протокол нарушения, виновного, состав; второй не оставляет ничего, кроме парализованной организации и безупречной отчётности о том, что все требования были соблюдены. Право веками училось распознавать первое и почти разучилось замечать второе, поскольку второе совершается не против закона, а внутри закона — его собственными средствами.

У этой технологии давнее имя. «Итальянская забастовка» — форма трудового протеста, при которой работники начинают исполнять все инструкции, регламенты и правила с абсолютной, демонстративной точностью, не отступая от них ни на шаг и не проявляя ни малейшей инициативы сверх предписанного. Приём родился в рабочей практике Италии начала XX века, где получил название ostruzionismo — обструкция; во Франции он известен как grève du zèle, «забастовка рвения», прославившаяся в исполнении французских таможенников, начавших скрупулёзно проверять каждую декларацию по полному списку оснований; в англо-американской традиции — как work-to-rule, «работа по правилам». В российской трудовой практике последних десятилетий к нему прибегали работники транспорта, здравоохранения, образования и промышленности — как к единственной форме протеста, не дающей работодателю формального повода для репрессий. Юридическая особенность этой фигуры примечательна: Трудовой кодекс Российской Федерации знает забастовку как временный добровольный отказ работников от исполнения трудовых обязанностей (статья 398), но «итальянская забастовка» под это определение не подпадает — обязанности исполняются, отказ отсутствует, работа формально кипит. Правовая система оказывается перед феноменом, который она не может ни запретить, ни квалифицировать как нарушение: каждая отдельная операция безупречна, совокупный результат катастрофичен.

Именно эта совокупность вскрывает диагноз. Если полное и буквальное исполнение всех правил парализует организацию, значит, паралич был заложен в самих правилах — их избыточности, взаимной противоречивости, оторванности от цели. «Итальянская забастовка» не создаёт болезнь: она работает как стресс-тест регулирования, проявляющий скрытую патологию нормативного массива. В этом смысле она сродни иску о злоупотреблении правом: спор по статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации также вскрывает зазор между правилом и смыслом, показывая, что формальная дозволенность действия и его правовая добросовестность — не одно и то же.

Научное объяснение этого зазора дал Роберт Мертон в классическом эссе «Бюрократическая структура и личность» (1940), вошедшем затем в корпус «Социальной теории и социальной структуры». Мертон описал механизм, который назвал смещением целей: предписания, изначально установленные как средства достижения организационных целей, в сознании исполнителя постепенно приобретают самостоятельную ценность — средство становится самоцелью. Дисциплина, превращённая из инструмента в ритуал, порождает то, что Мертон назвал бюрократическим ритуализмом: скрупулёзное, неукоснительное следование правилам, утратившим связь с результатом, ради которого они когда-либо создавались. К этому присоединяется профессиональная деформация (déformation professio