Страница 72 из 119
Холеная влага проступает на губе, быстро наполняет рот. А щёку печёт зудящая боль.
В голове секунду звенит, я теряю ориентиры.
Аурелия пользуясь этим, делает шаг рядом со мной, подхватывает дневник с земли, но задерживается и больно пронизывает пальцами мои волосы на затылке, дёргает.
Приближает лицо и шипит на ухо:
— Потаскуха, — выплёвывает слово медленно и чётко.
Потом выпрямляется и произносит громко так, чтобы слышали все:
— Видели её, эту потаскуху! Жалкое убожество и дрянь, которая увидит чужих мужей! Отец достал её из трущоб, а она, наглая тварь, посмела лечь в постель к моему жениху.
В ушах всё ещё звон и не вижу лица других, только начищенные ботинки и пыль под ладонями. На глаза проступает влага от сильного удара, от давящей плитой позора.
Делаю вдох. Но он почти не выходит только судорожный и рваный.
Сжимаю кулаки, чувствует давление, как и прошлый раз тело сжимается, хочет исчезнуть, спрятаться.
Но… Встань, Фрэнс.
Это все не так, не так, как она говорит! Как хочет меня выставить, обеляя себя за счёт моего статуса.
Внутри надламывается последняя трещина, которая удерживала лавину накопившейся ярости.
Стискиваю челюсти и поднимаюсь так быстро, что Аурелия не успевает даже моргнуть.
Она привыкла, что я пресмыкаюсь перед ней. Подчиняюсь. Слушаюсь. Опускаю глаза, едва она повышала голос. Она не знает меня другой.
И очень плохо, сестра.
Хватаю её за волосы так резко, что её голова запрокидывается назад и она падает.
На колени.
Передо мной.
Тишина становится такой оглушительной, будто вокруг больше никого нет.
Никто не ринулся на её защиту и вдохнуть не успел.
Я наклоняюсь ниже, глядя ей прямо в лицо. В узкие зрачки драконицы.
— Это ты пользовалась моей добротой, — шиплю я. — Моим страхом. Моей привычкой молчать. Ты годами принимала моё терпение за слабость, а мою любовь к семье — повод наступать мне на горло. Это ты грязно манипулировала, добиваясь своего любой ценой.
Аурелия дёргается, но я держу крепче.
— Я больше не та наивная девочка, которая благодарила тебя за крошки одобрения и просила прощения за то, что не делала. Ты хотела поставить меня на колени перед всеми? На коленях сейчас ты. Ещё раз украдёшь мои вещи и ты больше с них не встанешь.
О, как же я хотела это видеть давно, как она боиться меня, замирает, это так пьянит, ощущение собственной силы.
В какой-то момент ее губы дрогнули, и это бьет меня ледяным душем, отрезвляет.
Я не такая, как она.
Ракончив, выхватываю из её рук дневник, в который она вцепилась, и выпускаю ее.
— Не смей больше трогать то, что принадлежит мне, — цежу сквозь зубы, буравя ее взглядом. — Никогда.
Слово выходит хрипло, голос будто не мой. Иммерсия вибрирует где-то в горле.
Аурелия молчит в ответ.
Я отталкиваю её от себя и выпрямляюсь.
Она падает на ладони, судорожно втягивает воздух, но я уже не смотрю на неё. Только одёргиваю китель, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость порядка.
Пальцы дрожат, от того, как близко я была к тому, чтобы не остановиться.
Толпа молчит.
Пожалуй, это даже хуже смеха. Такая плотная, убийственная тишина, в которой слышно всё: мой сбитый вдох, шелест украденных страниц у меня в руке, чей-то испуганный шёпот за спиной.
Кто-то подаёт мне фуражку.
Я смотрю на неё, не сразу понимая, что должна взять.
Светловолосая девушка в синем мундире протягивает её молча.
Почему они так смотрят.
Все.
Не на Аурелию, а на меня. На мои руки. На мой китель. На лицо. На волосы, которые больше не прячу от чужих взглядов.
Мне становится дико тесно здесь находиться. Слишком мало воздуха и пространства, много глаз.
Я молча беру фуражку.
И разворачиваюсь, чтобы уйти.
— Вы видели?!
Голос Аурелии бьёт в спину, как плеть.
Я замираю.
— Видели, да?! Она на меня накинулась! Эта больная меня избила! Посмотрите на меня! Она применила силу! Все видели!
Воздух вокруг меня меняется.
Не сразу.
Сначала кто-то шепчет. Потом ещё один. Потом по толпе проходит тревожное движение — не сочувствие, не осуждение, а жадное ожидание того, что теперь будет.
Я медленно оборачиваюсь.
Аурелию уже поднимают. Две курсантки держат её под локти. Волосы растрёпаны, лицо красное, на щеке мокрая дорожка слёз.
И выглядит она почти убедительно.
Жертвой.
От этого внутри всё обрывается. Потому что она снова делает это, выворачивает всё наизнанку. И превращает в своё доказательство.
— Тебе конец, дрянь, — шипит Аурелия, вскидывая подбородок.
Всклокоченные, паутинно спутанные волосы облепили её лицо. Теперь она выглядит не такой идеальной, как всегда. И, кажется, именно это бесит её сильнее всего.
— Забудь про мундир и академию. Отец позаботится об этом, поверь. Я сделаю всё, чтобы он тебя наказал. Чтобы тебя вычеркнули из семьи. Пусть знает, что та нищенка, что тебя родила, стала шлюхой, как и твоя мать, из одного теста.
У меня холодеют пальцы. Часть толпы уже слушает её.
Я открываю рот, но не успеваю ответить.
— Повторите, что вы сделаете, курсант?
Голос ровный и тяжёлый, будто в плац ударил гром, раздаётся за моей спиной.
У меня подкашиваются колени. Оторопело оборачиваюсь.
Рэммел Морстейн стоит у края плаца.
В чёрном мундире, с лицом настолько спокойным, что по коже лёд.
Его взгляд скользит по Аурелии. Потом по дневнику в моей руке. По сбившейся фуражке. По растрёпанным волосам.
И только потом останавливается на моём лице.
А я вдруг перестаю дышать.
Его глаза чуть задерживаются и спускаются ниже — к губам.
На разбитую кожу, припухший край. Тонкую алую трещину, которую я сама почти не чувствовала от жара и злости.
Лицо Морстейна не меняется.
Но взгляд…
Что-то страшное там начинает клубиться.
Рэммел покидает своё место и направляется в нашу сторону.
Курсанты все тревожно переглядываются, расступаются, опускают глаза.
Я отвожу от Аурелии взгляд и тоже отступаю.
Ну вот, Фрэнс, сейчас снова всё повторится, всё так же, как в прошлый раз. И то, что случилось между мной и ректором, ничего не меняет.
Аурелия — его невеста официальная, договорной брак и обязанность.
А я… Я.
Он становится близко, так близко, что моё сердце начинает ритмично колотиться о ребра.
Внезапно его пальцы касаются моего подбородка.
Я вздрагиваю.
Он чувствует, замечаю это по тому, как на мгновение твердеет его рука.
Большой палец почти задевает разбитую губу, и её жар будто гаснет от прохлады его кожи.
Я перестаю дышать.
Морстейн чуть поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.
В его глазах опасный шторм, темный, неукротимый, он буквально сметает все мои опоры, на которых держусь я.
Что он делает? И при всех.
Дыхание моё сбивается. Я всё ещё сжимаю дневник, готовясь к жестоким словам ректора.
Ресницы дрожат, колени становятся совсем слабыми.
Его взгляд задерживается долго на моих губах, а я перестаю смотреть ему в глаза, замечая, как скулы у него каменеют, а губы сжимаются так, что на челюсти дрогнула жила — единственное, что выдало, как сильно он сдерживается.