Страница 28 из 119
Такие, как он — бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.
— Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, — резко отвечает он.
Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.
— Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.
И зачем я это только сказала — глупо и опрометчиво.
— Все говорят, что это ты себя искалечила.
Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.
— Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.
Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.
— Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.
— Ты боишься Аурелию? — спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.
Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.
— Отвечай и не ври.
Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего — это был предел, дно.
— Запомни, курсант Дирсти: боишься — значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.
Он мысли мои читает?
Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.
Беру тонкую, белоснежную салфетку.
Для высокородных мы — дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.
— Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, — я честно стараюсь скрыть в голосе тонкую, ядовитую долю сарказма.
— И за ужин спасибо.
— Мы не закончили. Сядь.
Я возвращаюсь на место.
Его взгляд становится совсем тёмным, непроглядным, как поздние, густые сумерки, за которыми прячется что-то запретное и опасное. Будто он смотрит куда-то вглубь себя.
В гостиной повисает густая, звенящая тишина, она обнажает то, что и так вышло наружу — хрупкую уязвимость.
— Это сделала не ты. И я знаю — кто.
Сжимаю пальцы. Я сглатываю, волна острого волнения и горячего чувства справедливости заставляет сердце биться быстрее и сильнее. Неужели он не поверил своей безупречной идеально честной Аурелии?
— За что ты ненавидишь свою старшую сестру?
— Ты скажешь это вслух, Франческа Дирсти. Тебя никто не слушал. Я — слушаю. У тебя сейчас есть эта возможность, тогда я это приму.
Набираю в грудь больше холодного, плотного воздуха, меня качнуло, как в узкой, шаткой лодке, от глубокого, проникающего в кровь голоса этого холодного, безжалостного дракона.
Секунды тянутся мучительно долго. Он не помогает. Не подсказывает. Ждёт. Липкая тревога покрывает спину. Я раскрываю губы, но тут же сжимаю плотно.
Что ты делаешь, Фрэнс, неужели забыла, как в прошлый раз наказал за честность. Нельзя этого делать. Нельзя.
Дёргаю подбородком, отворачиваясь от подкатывающей к сердцу боли. Возвращаю спокойный насколько могу.
— Что вы, как я могу её ненавидеть, она столько раз мне помогала. У нас действительно было непонимание. Мне приходилось учиться терпению. Аурелия считает, что мне нельзя в пехоту, волнуется видимо, что я могу не потянуть нагрузку. Она ведь такая заботливая, — моя улыбка была слишком фальшивой, как и все слова.
Бросаю взгляд на часы, убегая от пристального тёмного взгляда ректора.
— Уже поздно, господин майор, устав не позволяет засиживаться, мне пора возвращаться в медблок, — отвечаю ровно и устало, хотя десерт так и не был тронут.
— И вы обещали снять контур.
Он не отвечает сразу.
Только медленно откладывает приборы, аккуратно выравнивает салфетку.
— Я ничего не обещаю тем, кто врёт мне, — произносит он.
Холод пробегает по позвоночнику.
Взгляд прямой, тяжёлый, прожигающий. Как будто он не на меня смотрит, а вскрывает слой за слоем, доставая до дна.
Пальцы сами собой сжимают край скатерти.
— Контур сниму, — продолжает он, — мне нужно увидеть, что с твоей иммерсией происходит без защиты.
Он встаёт, обходит стол неторопливым, хищным шагом.
— Иди сюда, — указывает мне на ковёр.
Я так ждала этого момента, когда могу быть свободной, но сейчас, когда близка к этому, внутри сжимается комом тревога. А вдруг иммерсия исчезла, как метка, которая проявилась и снова ушла вглубь. Но я чувствовала, что могу, что полна сил. Тогда, что если не смогу справиться?
Я встаю, перестав дышать. Приближаюсь на негнущихся ногах.
Он подходит ближе. Свежий, грозовой и древесный, его густой, мужской запах окутывает облаком. Сердце начинает биться рвано и гулко.
— Дай мне руки.
Я протягиваю и только потом понимаю, что делаю это без страха и зажимов. Так естественно и просто, будто передо мной не ректор, не ужасный главнокомандующий, а мужчина, который видел меня в самые сломанные, беззащитные минуты. Видел и не воспользовался, ни разу.
Я сглатываю, волнение начинает гулять по телу.
Его палец замирает на узле контура, долю секунды, где он словно принимает окончательное решение. Захват точный, уверенный, мне не больно, но полностью лишает возможности отдёрнуться.
Контур отзывается лёгким покалыванием.
— Смотри на меня.
Мне трудно. Но поднимаю взгляд.
Темнота в его глазах стала глубже. С каких пор в них нет раздражения на само моё существование в этой академии? Когда была пройдена эта грань? Я задерживаю дыхание, не зная, доверять или не стоит. Всё это как внезапное открытие новой двери, назад уже поздно, а вперёд страшно.
— Будь готова.
Я напряжённо киваю.
Его большой палец снова нажимает на узел контура, уже выше запястий.
Иммерсия внутри отзывается сразу, горячей, необузданной волной, будто кто-то резко распахнул дверь в шторм. Рёбра расширяются, выбивает воздух и темнеет по краям зрения.
Я вздрагиваю.
— Тише, — коротко командует. — Не расслабляйся.
Легко ему говорить.
Сила поднимается изнутри такая живая, дикая, слишком плотная. В груди становится тесно. Воздуха не хватает.
— Дыши глубже, — уже резче, приказным тоном.
Я подчиняюсь, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом, а в теле разливается странная тяжесть.
Он продолжает грубо держать меня. Его хватка на запястьях как стальной обруч, сдерживающий бурю внутри меня.
Морстейн не даёт мне упасть, не даёт сорваться, он мой якорь в этом безумном магическом шторме.
Сквозь кожу я чувствую пульс от его пальцев, сильный, ровный, и моё сердце невольно подстраивается под его ритм.
— Спасибо, майор, я могу уже справиться, — мой голос звучит глухо и торопливо, я пытаюсь высвободиться, но моя попытка, лишь жалкое подобие сопротивления. И чем дольше я остаюсь в его поддержке, тем туманнее голова и чувствительнее кожа. Сигнал тревоги, импульсом проходит по телу.
Я делаю шаг, оступаясь, и в тот же миг мир кувыркается.
Железные пальцы сжимают мои запястья и дёргают на себя, и я впечатываюсь в него.