Страница 27 из 119
8.
Слово “приютская” как оглушающий выстрел.
Раньше меня не трогало то, как меня называли, а называли по-всякому: приютской, обслугой, пришибленной. Но сейчас…
Сейчас всё по-другому.
Пальцы главнокомандующего подхватывают воротник рубашки и сжимают. Ткань впивается в горло, вместе с его хваткой.
Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания сквозь прохладный воздух.
Я не понимаю его намерений, но в этих глазах затаилось что-то, что рождает в теле тревогу.
Мне нужно срочно, что-то придумать, нельзя позволять это делать, когда метка нестабильно себя проявляет. А вдруг она появится, снова. И тогда.
— Майор, — сухо говорю я, разлепив губы, смотря в глаза. — Можно воды? Кажется, я сейчас упаду в обморок.
Рэммел Морстейн замирает, пальцы сталью впились в мою рубашку, напряжение сжимает его челюсти. Ни одного лишнего движения, только зрачки чуть сужаются. Как прицельная поправка.
Ещё один вдох.
— Пожалуйста, — безобидно прошу я.
Его брови чуть хмурятся, будто он не ждал услышать от меня вежливой просьбы. Но разжимает пальцы, выпрямляется, и берёт графин с серебряного подноса.
Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд, пряча под ресницами свою растерянность.
Слышу всплеск воды.
Я быстро возвращаю взгляд, когда Морстейн протягивает мне стакан.
Протягиваю руку, чтобы взять. Он разжимает пальцы, стекло холодит мои пальцы. Скользит. И я не пытаюсь ухватить крепче. Стакан со стуком падает на стол тяжёлым дном, выплёскивая воду, вот удача, в сторону ректора.
И прямо в область паха.
Ой.
Рэммел застывает каменной статуей. Даже воздух в кабинете будто отступает, освобождая место для его гнева.
Чёрная ткань штанов становится катастрофически ещё темнее.
Стакан прощающим вращением катится на край стола и срывается на пол.
Упал на ковёр.
Медленно, очень медленно лицо главнокомандующего бледнеет, так что скулы становятся чётче, а серые глаза на их фоне — как две воронки смерча.
— Простите, майор, я всё ещё чувствую слабость, — и, чтобы добавить правдоподобности, хватаюсь за край стола, коснувшись пальцами лба.
Я рассчитывала, что он в худшем случае рыкнет на меня что-то жёсткое, но то, что он сделал дальше, вконец ввело в недоумение.
— Я вызову Кройцер.
— Что? — вытягиваюсь я и тут же добавляю: — Не стоит, майор, мне уже лучше, это было минутным недомоганием.
Он садится на диван и, не сводя с меня взгляда, выдернув из кармана белоснежный платок.
Затем просовывает ладонь за воротник мундира и расстёгивает пуговицу, одну, другую, третью.
Распахнув мундир, Морстейн принимается стряхивать с брюк платком остатки воды.
А я просто не шевелюсь и не дышу, смотря на расставленные ноги дракона. И открывшееся мне драконье хозяйство, на которое невозможно было не пялиться.
— Смотреть можно. Трогать — рано, — спокойно произносит он, даже не поднимая головы.
Я вздрагиваю, как от удара, но следом медленно расправляю плечи.
— Можете не беспокоиться. Границы я соблюдаю лучше, чем многие офицеры, — отвечаю сухо, и пусть внутри меня всё полыхает.
Морстейн обжигает меня коротким мрачным взглядом, как ночной лёд: сверху холод и тишина, а под ним — чёрная глубина, в которую лучше не проваливаться.
Откладывает платок на другой край стола.
Роняю взгляд в сторону двери и продвигаю на миллиметр к ней ближе, дёрнув свой китель, убеждаясь, что он застёгнут надёжно.
Но тут из кабинета слышится грохот, и в следующий момент в комнату входит мужчина в тёмной форме с серебряным кантом.
Он вкатывает тележку, накрытую плотным белым полотном. Колёса почти не издают звука — только мягкий ход по ковровой дорожке.
Я делаю облегчённый выдох — с Морстейном хотя бы на несколько минут я не одна.
Слуга останавливается у стола, коротко отдаёт честь.
Морстейн отвечает едва заметным кивком — даже не глядя в его сторону.
Полотно снимается точным движением.
На столе один за другим появляются блюда. Это не солдатский паёк и не будничная простота.
Тонкий фарфор, тёмное стекло, тяжёлые приборы с гербом Академии.
Горячее мясо под густым соусом с пряным запахом перца и трав. Запечённые корнеплоды с золотистой корочкой. Чёрный хлеб, ещё тёплый — от него поднимается пар. Соусники. Соль в крошечной серебряной чаше. Небольшой чайник с крепким чаем. И десерт.
Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.
Стол главнокомандующего роскошен.
— Что-нибудь ещё, господин ректор?
— Пока свободен.
Дверь закрывается тихо.
И снова только мы двое. И накрытый стол между нами — как линия фронта.
Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.
— Ужин, — объявляет он.
И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?
— Благодарю, но острое я не ем, — спокойно говорю я.
Пауза была короткой, но тяжёлой.
Взгляд Рэммела поднимается медленно.
— Не ешь? — переспрашивает он.
— Нет.
На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее — упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.
Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.
Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.
— Это не ресторан, курсант.
— Я понимаю, — так же ровно отвечаю. — Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.
Тишина натягивается струной.
— Хлеб, чай, гарнир подойдёт? — сухо уточняет он.
— Более чем.
Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.
На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.
А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.
Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.
— Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, — вдруг говорит он ровным, холодным голосом.
— Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.
Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.
— Ряда лиц? — уточняет он настойчиво.
Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.
— Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?
Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.
— Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, — отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.
Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.
Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.