Страница 20 из 119
6.
Франческа Лебланд
Я прихожу в себя от холода.
И тут же морщусь — всё-таки я грохнулась в обморок.
Но вместо жёсткого кафеля под спиной ощущаю твёрдую поверхность кушетки.
В нос ударяет тошнотворный запах лекарств, горький, металлический, он закупоривает лёгкие и заставляет вдохнуть глубже, чем хочется.
Горло издает стон от болезненного спазма в груди.
И ещё одно чувство не даёт покоя.
На меня смотрят.
Это ощущение тяжёлое, как будто на грудь положили ладонь и вся причина в этом.
Дышать становится сложнее.
Я медленно приоткрываю веки — и замираю.
В поле зрения сначала попадает мужская рука. Чёрный рукав военного кителя в резком контрасте с белой тканью рубашки.
Широкая ладонь с длинными пальцами держит стакан.
Выше — напряжённое запястье. Синие вены под кожей. И знакомая, пугающе спокойная неподвижность.
Это был Морстейн.
Сердце дёргается, будто пропуская удар.
Не может быть. Я так ударилась? Или это правда он?
Главнокомандующий не должен быть здесь.
Он уехал.
Я сама слышала.
— Пей, — коротко говорит он, давая понять что это не бред.
Сердце заколотилось так отчаянно, глупое сердце чему-то радовалось.
Я поднимаюсь опираясь на локти сжав кулаки, и смотрю на него исподлобья, как смотрят наверное на надзирателя, ожидая удара. Только всё расплывается перед глазами.
Но как, как он здесь оказался? Его ведь не было в Академии!
Он подносит стакан к моим губам, и я машинально делаю глоток. Вода прохладная, с горечью — видимо, туда что-то добавили.
На миг бросив взгляд на свои руки. Ужасные раны, которые Морстейн тоже видит.
Мои пальцы касаются его сжимающие стекло случайно. Но по коже будто проходит ток. Я испуганно одёргиваю руку и поперхаюсь.
— Не делай резких движений, — добавляет он, не сводя с меня взгляда. — Ты потеряла сознание.
Я сглатываю, язык будто деревянный.
— Я… в порядке… майор.
Конечно это не правда. Голова тяжёлая. Тело ломит. Под рубашкой всё жжёт и тянет.
Морстейн нависает надо мной, закрывая свет.
— Нет, — произносит он тихо. — Ты не в порядке.
Его взгляд скользит ниже. На мои руки. На пятна крови, которые не до конца смыло дождём.
Челюсть у него напрягается.
Он видит вообще всё.
И не отводит взгляд.
Мне хочется спрятаться, но некуда.
Окидываю взглядом помещение. Я по прежнему в санитарном секторе, и в отключке была не так много времени — всего пару минут. Кажется. Всё в тумане.
Но уже через пару вдохов, голова немного проясняется, а следом воспоминания прорезают сознание болезненными вспышками.
Аурелия.
Её железный голос.
Холодная земля подо мной. Нескончаемый ливень.
И ограничительный контур.
А потом боль, раздирающая плоть.
И.
Такого позора я ещё не испытывала.
И тут же вздрагиваю всем телом.
Метка!
Если он увидит — всё, это конец.
Резко приподнимаюсь на кушетке, и впиваюсь пальцами в ворот рубашки, будто могу закрыть её силой.
Рэммел наблюдает молча.
Опасно спокойно.
Лишь его ноздри едва заметно дрожат, и стакан в его руке с глухим стуком опускается на стол.
— Прекрати, — резко говорит он.
Голос низкий, жёсткий. Это был приказ. Я знаю этот его тон.
Почему, ну почему он такой… Жестокий.
— Почему ты ведёшь себя так, словно я представляю для тебя угрозу?
Он делает шаг ближе.
— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?
Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.
— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.
— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.
Потому что помощь от него страшнее наказания.
Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.
Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?
Или это такая расправа, медленная и безжалостная.
Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.
— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос
Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.
Сказать, всё как есть?
И что дальше — он назовёт это ложью?
Или, что хуже, просто не примет во внимание.
Аурелия — его официальная невеста. А я — приютская. Как он сам любит напоминать. Всё что я скажу обернёться против меня. Так было до сего момента.
Я поднимаю взгляд, сжимая пальцы свободной руки в кулак.
— Я… порезалась во время тренировки.
Он даже не моргает.
— Бытовая травма? — интересуется, но челюсти сжимаются. Его взгляд темнеет.
Медленно скользит по моему лицу. Ниже — по шее. По недостающим пуговицам и натянутой ткани рубашки.
От этого взгляда хочется прикрыться.
— Да, — подтверждаю, — пыталась выйти из ограничительной тренировочной решётки.
— Думаешь, я не отличу случайные порезы от следов болевой фиксации?
Я замираю.
Он наклоняется слишком близко, так, что его тень ложится на меня полностью.
— Ты сейчас врёшь, Дирсти, своему офицеру.
— Убери руки, — тянется ко мне свою ладонь.
Замираю и жду, что он схватит меня резко и больно обвинит меня во всём.
Но его рука замирает в воздухе.
Он не прикасается, почему то сдерживается.
Слышу гул ограничительного контура, магия внутри меня бъёться в агонии.
— Дай мне посмотреть, — вдруг просит, осторожно касается моих сжимающих, грязный от следов крови пальцами, воротник.
Сердце замирает, пропускает удар и начинает биться безумного горячо, потому что я слышу в его голосе уже не приказ, а то, что заставляет всё внутри перевернуться.
Он знает? О метке? Или просто хочет увидеть доказательство.
И что тогда, что? Сотрёт её так же в прошлый раз?
— Ты слышишь меня, Дирсти, дай я посмотрю, — повторяет настойчиво.
Его взгляд не злой и не холодный. Ни капли того презрения, что жгло мою душу с той самой минуты как он лишил меня метки истинности.
Он… напряжённый, смотрит куда-то глубже, а не поверх.
Как будто ему не всё равно что со мной.
Но ведь этого не может быть, ведь так?
Я сильнее сжимаю дрожащие пальцы — пусть попробует заставить.
Нельзя. Ни за что. Он не должен ничего почувствовать. Не должен узнать о проклятой метке.
— Разожми пальцы. Я не сделаю ничего плохого, — говорит он ровно.
Пауза тянется, как натянутая жила.
Почему он вообще спрашивает? Он мог бы просто схватить мою руку. Мог бы приказать. Он привык требовать, приказывать, ломать. В его голосе никогда не было просьб. Никогда.
— Не сделаете… плохого? — вырывается у меня, и я ненавижу себя за этот дрогнувший звук.
Фрэнс, ты что творишь? Это ловушка. Это ошибка.
Рэммел сжимает челюсть, будто давит внутри что-то резкое.
— Не сделаю, — бросает он. — Когда я хочу причинить вред, я не прошу разрешения, Дирсти.
Моя фамилия звучит громче выстрела ранжета.