Страница 19 из 119
Мы обе оборачиваемся. Мэйклин спешит к нам.
— Офицер идёт, уходим, — бросает на ходу.
И, превозмогая боль в теле, я дёргаюсь в сторону, но теряюсь, не знаю, куда идти.
— Сюда, — указывает Рианна. — Я отвлеку его, а ты, — бросает Мэйрин, — уведи её подальше. Пусть придёт в себя.
Дальше я почти ничего не помню: как мы, покинули каменный бастион, и оказались в стенах академии.
В голове — туман, будто меня вынули из воды: звуки глухие, движения чужие, собственное тело кажется тяжёлым и непослушным.
Сначала я не понимала, куда ведёт меня Мэйклин. По кафельным стенам из тёмного материала я поняла, что мы в санитарном отсеке.
Мэйрин осторожно открывает дверь, смотрит по сторонам.
— Давай сюда, нужно обработать раны, — она помогает мне зайти внутрь.
Это была медицинская комнатка с небольшой кушеткой, столом и шкафчиками. Воздух здесь пахнет антисептиком и холодным камнем.
Мэйрин достаёт пузырёк с антисептиком и бинты, выкладывает всё на стол.
— Я посторожу снаружи, — бросает она и выходит.
Как только я остаюсь одна, встаю, чуть не сбив стол, приближаюсь к шкафчику раскрываю створку с небольшим зеркалом. Пальцы скользят по влажной ткани, пуговицы сопротивляются, кожа под ними чувствительна до боли.
Распахиваю воротник кителя и рубашки.
Опускаю взгляд вниз.
И…
Чисто.
Ни следа, ни капли золота, ни символов.
Резко выдыхаю и, сгибаясь в поясе, опираясь на край стола, опускаю голову.
Дышу ровно, поверхностно. Воздуха не хватает. Страх ползёт под кожей, будто тысячи тонких игл, стягивает горло, заставляет сглатывать всухую.
Куда она исчезла? Что со мной, чёрт возьми!
Меня тошнит. Я лихорадочно застёгиваю изрезанными руками белоснежную рубашку, но пуговиц не хватает — они остались на каменном полигоне. Пальцы соскальзывают, ткань дрожит вместе со мной, а пустой взгляд, как доказательство того, что я уже ничего не контролирую.
Я падаю прямо на пол, сбивая лекарства со стола, успев схватиться за край, но ударяюсь коленом, почти теряя сознание, сердце панически колотиться.
И снова вспышка невыносимая боль в груди до слёз, расползается огненным цветком.
— Исчезни, — шиплю сквозь стиснутые зубы, и снова боль только уже от собственных ногтей что впились в кожу и оставляют краснеющие борозды. Зажмуриваюсь, до белых вспышек перед глазами.
Рэммел Морстейн
Снимаю с плеч плащ резким движением. Алекс принимает его молча и аккуратно вешает, как будто чувствует, что сегодня лучше не шутить.
— Я думал, что мы там ещё на месяц останемся, — беру толстую папку, распухшую от приказов, и кладу на стол с глухим стуком, будто сбрасываю не бумагу — ответственность.
На самом деле я рассчитывал на несколько дней. Максимум. Но не целую неделю.
Это не вписывалось ни в один из моих расчётов.
Это нервировало. Я давно не оставлял Академию так надолго. И меня раздражало не само отсутствие.
А то, что я начал его замечать.
И всё это время в голове всплывало не происшествие, не отчёты — а одна слишком упрямая, слишком живучая курсантка.
Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. К себе.
— Да, смотрю, ты соскучился, — ухмыляется Алекс.
Бросаю на него короткий, холодный взгляд.
— Зови дежурного. Мне нужен доклад. Немедленно.
Нутром чую, что меня ждёт тяжёлая работа.
— Вот так с порога и чая не попьёшь? — осторожно усмехается он.
— Не сегодня, — отрезаю.
И я злюсь на себя за то, что понимаю — причина не в бумагах.
И даже не в сроках. А в том, что она осталась здесь без моего присмотра.
— Ладно, я сейчас, — отлучается Алекс.
Я подтягиваю к себе папку. Открываю и перебираю бумаги.
И в этот момент что-то внутри резко сжимается. Ощущение будто осколок впивается в мышцы и колит.
Тупая, внезапная боль под рёбрами становится резче, острее. Грудную клетку сдавливает.
Я замираю.
Так же было тогда. Когда я оказался в женской казарме, в душе.
Когда я увидел её.
Тогда мой мозг отключился, я не давал себе отчёта в том, что делаю, и тщательно стирал из своей памяти этот эпизод.
То, что я сделал, не было в плоскости моего влияния.
Я помню это ощущение — потерю контроля, которой не должно было быть.
Перед глазами вспыхивает образ.
Её кожа — светлая, почти розовая, погружённая в белый пар. Очертания смазывались, как и логическое мышление, я был под влиянием инстинктов.
И это худшее, что могло со мной произойти.
Сжимаю кулаки, но Франческа Дирсти всё ещё перед моими глазами: эти влажные волосы, липнущие к плечам и холмам груди. Чувственные, нежные губы — чуть приоткрытые, горячие и пахнущие чем-то сладким. Тёмные брови на бледном лице, в котором не было ни страха, ни защиты — только уязвимость.
Всё вокруг было размыто.
А она — живая и мягкая.
Не понимаю, что тогда произошло.
— Какого хрена?
Боль в груди усиливается, дыхание на секунду сбивается.
Я резко опускаю взгляд в бумаги, будто могу спрятаться от собственной памяти. От имени, от которого меня должно выворачивать. Слабая, жалкая, не способная, совершенно недисциплинированная приютская отребье — вот кто она. Это должно меня раздражать. Это меня и раздражает.
Но что-то изменилось.
Пальцы с силой сжимают край папки. Злость полосует лёгкие, давит горло.
Почему я вообще о ней думаю?
Занозой вписалась под кожу, проникла в мысли и не уходит.
Это не вожделение. Это хуже. Это потеря контроля.
Я заставляю себя вернуть дыхание в нормальный ритм.
Просто усталость. Просто напряжение. Просто совпадение.
Как сказал Алекс, добрачный кризис — в этом причина, что меня так штормит.
Но физическое тело не поддаётся логике. И внутри всё ещё тянет, будто я снова стою в том тумане, каменный, с острым желанием прижать её к кафельной стене, насадить на себя и отыметь. В разных позах, вдалбливаться в узкую глубину, смотря в этот упрямый, до бешенства раздражающий взгляд, и выбивать из её горла стоны.Своё имя.
Издаю утробный рык, перерастающий в тугой вдох. Ткань штанов натягивается, плоть болезненно вдавливается в её тесноту. Кровь напором пульсирует в висках.
Дверь распахивается, в кабинет возвращается Алекс. И его выражения лица мне не нравится.