Страница 10 из 42
— Вам стоит вести себя разумно. Вопрос отцовства, наследства и участия Андрея в жизни мальчика должен решаться взрослыми людьми.
— Я взрослая. Мне тридцать лет. И я уже пять лет решаю всё без вашей семьи.
— Это изменится.
— Нет.
Она впервые потеряла идеальную выдержку. Пальцы на ручке сумки напряглись.
— Не вынуждайте меня защищать интересы сына.
— Ваш сын стоит за моей спиной, — сказала я. — Спросите у него, нужны ли ему ваши методы.
Галина Сергеевна посмотрела мимо меня.
Я не обернулась. Я уже знала.
Андрей стоял у стойки администратора. Синий самолет в его руке выглядел нелепо рядом с дорогим костюмом и тяжелым лицом.
Он слышал достаточно.
— Мама, — сказал он.
Галина Сергеевна выпрямилась.
— Андрей, нам нужно поговорить без посторонних.
— Здесь нет посторонних.
— Эта женщина…
— Родила моего сына.
В холле стало тихо. Администратор Лиза уткнулась в монитор, но я видела, как краснеют ее уши. Вероника застыла у лестницы с папкой в руках и делала вид, что читает обложку.
Галина Сергеевна подняла подбородок.
— Если это правда.
Андрей медленно подошел ближе.
— Сомневаешься?
— Сходство ничего не доказывает.
— Хочешь ДНК? Сделаем. Сегодня.
Я резко повернулась к нему.
— Никто не будет тащить моего ребенка на тесты без разговора со мной.
Андрей посмотрел на меня.
— С тобой. При тебе. Только с твоего согласия.
— Как великодушно.
— Марина.
— Нет. Вы оба сейчас обсуждаете моего сына как дело в папке.
Он сразу замолчал.
А Галина Сергеевна — нет.
— Он и есть дело, если речь идет о Лавровых.
Андрей повернул к ней голову.
— Замолчи.
Одно слово.
В холле похолодало.
Галина Сергеевна побледнела.
— Ты не смеешь говорить со мной таким тоном.
— Смею. Ты забрала письмо?
Она молчала.
— Мама.
— Да.
Я закрыла глаза.
Вот оно.
Не догадка. Не обрывок старого звонка. Правда, сказанная вслух.
Андрей тоже услышал. Его лицо изменилось так, что мне стало страшно уже за нее.
— Где оно?
— Не знаю.
— Где письмо, мама?
Она отвела взгляд.
— В старом доме. Возможно, в архиве.
— Ты знала, что она беременна?
Пауза.
Слишком длинная.
Галина Сергеевна поправила манжет жакета.
— Я знала, что она так написала.
Андрей сделал к ней шаг.
Я впервые увидела, как он едва держит себя.
— Повтори.
— Не надо устраивать сцену, Андрей.
— Повтори, что ты только что сказала.
— Я не обязана обсуждать это здесь.
Он наклонился к ней, и голос стал низким.
— Ты знала, что Марина беременна?
Галина Сергеевна посмотрела на меня. В ее взгляде не было раскаяния. Только раздражение, что ее вынудили говорить при свидетелях.
— Да.
У меня в ушах зашумело.
Пять лет.
Пять лет она знала.
Знала, что я одна. Что Андрей не пришел. Что ребенок растет без отца. Что каждый день рождения я ловлю себя на мысли: если бы он узнал, пришел бы? Если бы увидел, понял бы? Если бы взял на руки, смог бы отвернуться?
Она знала.
И молчала.
Андрей отступил от матери, словно рядом с ней стало невозможно стоять.
— Уходи, — сказал он.
— Андрей…
— Сейчас.
— Ты на эмоциях.
— Если ты через пять минут будешь в этом здании, я сам выведу тебя к машине.
Она выпрямилась.
На лице снова появилась прежняя маска. Женщина, которая проигрывает сцену, но не войну.
— Вы еще пожалеете об этом разговоре. Оба.
Она повернулась ко мне.
— Особенно вы, Марина. Вы думаете, ребенок сделал вас сильной. Но ребенок делает женщину уязвимой.
Андрей шагнул вперед, но я подняла руку, остановив его.
— Нет.
Галина Сергеевна посмотрела на мою ладонь с холодным удивлением.
Я подошла к ней ближе.
— Мой сын сделал меня неуязвимой для таких людей, как вы. Потому что я уже пережила худшее: осталась одна, беременная, с разбитым сердцем и без копейки вашей семейной жалости. И вы знаете, что случилось?
Она молчала.
— Я справилась.
Ее лицо дернулось.
Совсем чуть-чуть.
Потом она развернулась и пошла к выходу. Каблуки стучали по полу ровно, спокойно. Но теперь я слышала в этом не силу. Только злость.
Двери закрылись за ней.
Вероника тут же исчезла за углом. Лиза сделала вид, что печатает со скоростью профессиональной пианистки.
Мы остались в холле вдвоем.
Андрей смотрел на меня. В его руке всё еще был самолет.
— Я найду письмо, — сказал он.
— Найди.
— Марина…
— Не сейчас.
Я чувствовала, что если он сделает еще один шаг, я сломаюсь. Не потому что слабая. Потому что за один день с меня содрали кожу со старой раны, которую я столько лет считала шрамом.
— Мне надо забрать сына.
— Я отвезу вас.
— Нет.
— Я могу хотя бы…
— Нет, Андрей. Сегодня ты можешь только починить самолет.
Он посмотрел на игрушку.
Кивнул.
— Починю.
Я ушла первой.
В раздевалке детской группы пахло мокрой одеждой, пластилином и яблочным соком. Артем сидел на скамейке и ковырял липучку на ботинке. Увидев меня, сразу вскочил.
— Мам, ты плакала?
— Нет.
Он подошел ближе, потрогал мою щеку теплой ладонью.
— У тебя глаза блестят.
— Это от злости.
— На него?
Я присела перед ним.
— На взрослых.
— Они сложные?
— Очень.
Артем подумал и сказал:
— А он починит самолет?
Я обняла сына, уткнулась носом в его волосы.
— Починит.
— Тогда он не самый плохой.
Я закрыла глаза.
Вот дети. Им достаточно самолета, честного ответа и человека, который не обманет в мелочи.
Взрослым нужно гораздо больше.
Когда мы вышли из центра через служебный вход, у ворот стояла черная машина Андрея. Его самого не было видно. Только водитель у капота и темное стекло заднего сиденья.
Я уже хотела пройти мимо, когда телефон завибрировал.
Сообщение с незнакомого номера.
Марина, вы не знаете всей правды о той ночи. Если хотите узнать, почему Андрей сказал “да”, приходите завтра в 19:00 в ресторан “Вереск”. Алина.
Я остановилась.
Артем дернул меня за руку.
— Мам, кто пишет?
Я смотрела на экран и понимала: прошлое не просто вернулось.
Оно решило рассказать свою версию.