Страница 64 из 86
Тюнин вскинул руку и крикнул: — Ему известно, потому что он сам участвовал в закладке этого схрона. И он не молчал, мне давно известно об этом.
— Марк Захарович, а почему раньше не сказали?
— Как это не сказали? Я говорил же, что жратва скоро будет.
— Конкретно ничего не говорил, всё вокруг да около.
— Это кто там такой смелый?! — возмутился Тюнин, багровея от злости, а может, от усилившегося ветра. Он сделал паузу, оглядывая своих так называемых сотоварищей, и продолжил: — Хватит бузить. Ещё раз повторю, что вольному воля. Кто не со мной, пускай катится на все четыре стороны. Мы дошли до Большой земли. Впереди начинаются сёла. Большие и маленькие. Райцентры. Железная дорога. Но совсем недалеко от нас золотой прииск. — Тюнин развернул карту и ткнул в неё пальцем. — Доберёмся до схрона — и айда на прииск. Потом можно махнуть за границу. В Маньчжурии, правда, японцы, но там и свобода! В общем, никого не принуждаю, решайте сами. Кто желает, пускай остаётся с советской властью, но с нею в вашем положении — до первого фонарного столба. Побег из лагеря никто не простит. Добавят ещё и отправят обратно за колючую проволоку на лесоповал или в шахты. И зачем вам золото в таком случае, а? — Тюнин, как для издёвки, приставил ладонь рупором к уху. — Что-то не слышу возражений! Молчание — знак согласия? Хорошо! Полчаса на пожевать — и в дорогу!
Мальков знал о том, что в середине тридцатых с изменением военной доктрины Советского Союза возникла новая концепция Красной армии: «Бить врага на его территории!» И поэтому все схроны, заложенные ранее, были ликвидированы. Имущество разобрано, укрытия разрушены.
* * *
— Что?! — Тюнин задохнулся от ярости. — Да тебя, сволота недорубленная, самого впору в этой яме закопать! Так ведь?! — обратился он с багровым от злости лицом к обступившим его зэкам. Те, к его удивлению, безропотно стояли молча, почти не реагируя на происходящее. Было понятно, что страшная усталость — и физическая, и моральная — парализовала и тело, и дух. Для большинства становилось ясно одно, что побег из лагеря обернулся, как ни крути, большой ошибкой. Скорее всего, уже непоправимой, и что теперь делать, как исправить эту ошибку, никто из этих измождённых, голодных оборванцев не знал и не ведал…
…Бедолага вернулся к своему костру, у которого на колодине примостились в ожидании, когда закипит вода в котелке, Очкарик, Анекдотчик, Шпала. Николай Мальков стоял рядом. Все молчали.
— Всё, последняя горсть крупы, — доложил с тоской в голосе Очкарик, помешивая в котелке алюминиевой ложкой. — И сухари последние. А кто-то обещал нас накормить, да? — Кашевар кивнул всем на Бедолагу. Тот, опустив голову, глядел на прогорающие головёшки в костре.
«Мальчиш-Кибальчиш оказался Плохишом», — подумал Очкарик, стараясь больше не смотреть в его сторону.
Улучив подходящий момент, Николай не мог удержаться, чтобы не поговорить с Бедолагой.
— И что сподвигло вспомнить о схроне и доложить Тюнину?
— Чего сделать? — не понял тот слова «сподвигло».
— Что, говорю, заставило вспомнить о схроне? Ведь расписку давал о неразглашении военной тайны?
— Не давал, но командир припугнул, что если язык распустим, то всем несдобровать.
— Много вас было?
— Взвод.
— Командир взвода, значит?
— Да. Мы и копали укрытие для склада и разгружали.
— Что там было-то, если не секрет?
— Какой же теперь секрет? — хмуро ухмыльнулся Бедолага.
— И то верно.
— Много чего было. Консервы в основном.
— А оружие?
— Может, тоже.
— Почему, может?
— Я в ящики не заглядывал. В них, поди, и оружие, и боеприпасы.
— Думаешь, что всё это добро там и лежит до сих пор?
— Куда оно денется? Нам сказали, что будет храниться, покуда не пригодится.
— Для чего?
— Про то командиры толком не объяснили.
— Я толком и не помню, вроде сказали, что это стратегический запас на случай войны. Не помню. Столько времени прошло.
— В каком году закладывали?
— В двадцать девятом. Как раз два года прошло, как на вооружение поступили пулемёты Дегтярёва.
— А говоришь, что не знаешь, какое оружие в ящиках было.
— Не знаю. С пулемётом были на стрельбищах.
— Стрелял с него?
— Не довелось. Только видел со стороны. У меня на вооружении трёхлинейка была.
Николай понял, что Бедолага разговорился сам по себе. У человека возникла потребность выговориться. Дальше задавать вопросы стало неловко, это ведь не допрос, но Бедолага стал рассказывать о том, как угодил под статью. Её он не запомнил, единственно, что отметил, якобы за подготовку военного переворота. Служил в стрелковом полку, когда начались чистки после ареста Якира. Сначала служил в Забайкалье, потом часть перевели в Западный округ к Якиру. У Малькова промелькнула мысль, что, может быть, этот человек угодил под зачистку, чтобы совершенно засекретить местонахождение схронов? Но это совсем уже чертовщина получается! Николай выгнал эту мысль из головы. Что стало с другими сослуживцами, Бедолаге не ведомо. Он остался на сверхсрочную, а товарищи со взвода разъехались по домам. Кто куда, страна ведь большая. Как после корил себя за эту сверхсрочную, кусая локти, одному только ему самому известно…
* * *
…Тайга — это земное чудовище, которое не имеет ни конца, ни края. Зимой и летом она беззвучна и лишена даже запаха. Фраза «Человек — царь природы» звучит здесь робко и фальшиво. Беглец для тайги не больше, чем насекомое. Его страдания и злоключения, да и он сам кажутся пустяком в сравнении с таежной громадиной. От тайги всегда ждешь не того, на что она способна. Ею можно любоваться и разочаровываться, любить и ненавидеть. Дремучий сосновый частокол, лиственница, ряды берез и елей нередко превращаются в могилу. Заживо погребенный беглец если не сегодня, то завтра станет харчем для хищной тайги. Таковы ее законы.