Страница 50 из 86
— И какие это средства? — подал голос крепыш, молчавший до этого. Его звали шпалой.
— Квашеная капуста, толчёная кора калины, мёд, кашица из листьев подорожника, прозрачная плёнка, которая есть в репчатом луке. Продолжать?
— Хватит, — оборвал шпала. — Чего ему душу травить? — кивнул он на бедолагу, который глотал быстро остывающую горячую воду.
Очкарик, сидевший до этого на коленках на лапнике, энергично вскочил на ноги.
— Пойду посоветуюсь!
— С кем? — мрачно усмехнулся шпала.
— С паханом.
— Ну, валяй.
* * *
— Шпала, можно спросить?
— Ну?
— А откуда у тебя такая кликуха? На железной дороге работал?
— Работал.
— И кем же?
— Кочегаром на паровозе.
— А почему шпала?
— Паровозы по рельсам ездят?
— Ну да.
— А рельсы на чём лежат?
— На шпалах.
— Ну вот. Уже и не знаю, кто меня так назвал в лагере. Услышал, что железнодорожник, ну и приклеил кликуху.
— Да ты и по внешнему виду как бы вон какой здоровый и крепкий по сравнению с доходягами, — заметил очкарик. — Повезло мне, когда нас поставили на раскорчёвку пней.
— Здоровый я был до лагеря…
— Как-то никогда не спрашивал, за что именно 58-ю схлопотал? Я вот за несколько опозданий на работу, а ты за что?
— Портрет вождя уронили с паровоза…
— Как уронили? — удивился очкарик.
— Не то что уронили, он сам слетел. Как раз вели эстафетный поезд на Первое мая. В самый праздник это случилось. Уже въехали на станцию, уже почти остановились у перрона, портрет и слетел.
— Просто сам по себе?
— Видно, плохо закрепили.
— И что?
— И вот теперь я здесь. Вот на этой поляне. Сижу рассказываю тебе. — Шпала развёл руками. — 58-я статья. Агитация, направленная на ослабление советской власти.
— У меня контрреволюционный саботаж, — уточнил очкарик.
— А ты где трудился? — поинтересовался, в свою очередь, Шпала.
— Швейная фабрика. Наладчик швейных машинок. Да-да-да. Причём считался неплохим мастером своего дела. И план перевыполняли наши девчата, и цех наш вообще ходил в передовых. Многие работницы фото имели на доске почёта, — с гордостью ударился в воспоминания очкарик, оживляясь в лице.
— Женат?
— Что, простите?
— Женат, говорю?
— А, нет. Не успел.
— Как же так? В цветнике сидеть — и никого не опылить?
— Что, простите?
— Я говорю, невест-то в цехе, наверное, с лихвой было? Сам же о девчатах только что вспоминал!
— Девчата — это да. Весь цех в девчатах, только мы с мастером мужчины. Мастер, правда, уже пожилой был дяденька, он ещё до революции в Иваново-Вознесенской ткацкой мануфактуре начинал.
— Ну а тебе, молодому, что же мешало? Если, конечно, не секрет?
— Не секрет. С мамой мы жили. Вдвоём. Отца я и не помню. Он был шахтёром. Умер, когда я совсем ещё маленьким был. У нас городок невеликий. Два производства всего и имелись. Шахта угольная да фабрика швейная. Я, наверное, тоже бы в шахту подался, но мама сказала, что ей отца достаточно. Потеряла мужа молодым, поэтому единственному ребёнку дорога на шахту закрыта.
— И что дальше было?
— Окончил курсы при механических мастерских в области. Да я эти машинки сызмальства наизусть, можно сказать, изучил. Мама такая рукодельница была и шила прекрасно. И платья, и рубашки, да что хочешь. Обращались к ней люди с заказами. Пока не заболела. Стал нужен уход. Когда уже сильно стала болеть, то несколько раз утром задержаться пришлось. Пока лекарства приготовишь, а там как раз её сильно приступы стали мучить, приходилось бегать за фельдшером. В общем, всё это обернулось опозданиями на работу. Мастер как мог прикрывал, но на вахте, то есть на проходной, ввели запись опоздавших на работу. Так вот и спалился… Дали срок. Почти перед самой войной. Пять лет. Я в тюрьму, а мама вскоре на кладбище…
* * *
Марк Тюнин. Многие охранники в прошлом были заключёнными. В начале 1930-х годов обычной практикой было переводить хорошо ведущих себя осуждённых в охрану, а некоторые поднимались и выше. Самой яркой в этом смысле была, видимо, карьера Нафталия Френкеля, но есть и другие примеры. В 1938 году более половины административных работников и почти половину сотрудников охраны Белбалтлага составляли бывшие заключённые.
В иерархии можно было не только подниматься, но и опускаться. Если зэку сравнительно легко было стать охранником, то верно и обратное…
Тюнин, знавший, что Мальков осуждён за троцкизм и контрреволюционный заговор, считал, что обиженный на советскую власть будет предан идее побега и следовать общему плану до конца. Возможно, будь на месте Тюнина настоящий чекист, он бы ни за что не поверил в то, что Мальков действительно мог представлять какую-то угрозу советскому строю, находясь на службе в управлении НКВД одной из областей Восточной Сибири. Загребли, так сказать, под общую гребёнку. Просто не повезло этому сержанту госбезопасности Малькову. Почему такое происходило, чекисты прекрасно знали. Сами со страхом примеривали подобное на себя, судорожно потея от одной только мысли об этом.
Сначала Николай был уверен, что причиной бунта и побега могли стать слухи о грядущих массовых расстрелах заключённых и вольнонаёмных в связи с тяжёлым положением на Западном фронте в борьбе с Германией и угрозой оккупации с Востока Японией. Особенно эти слухи усилились с якобы полным поражением Красной армии под Москвой.
Ко всему дошли и слухи о том, что в начале войны не все тюрьмы успели эвакуировать. Планов эвакуации не было, она проводилась в лихорадке и панике, нередко под немецкими бомбами. «Известные транспортные затруднения» означали, что люди задыхались до смерти в переполненных вагонах, что немецкая авиация уничтожала их в пути.
В ходе таёжного перехода к Большой земле зэки узнают о том, что одновременно через тайгу и сопки пробирается окольными путями другой отряд зэков, которые по той же схеме вырвались из лагеря на вольные просторы. Это наводило на серьёзные размышления. Николай ломал голову, какова цель восстания? Конечная цель? Тюнин и пахан не посвящали в подробности. Просто так вырваться на свободу и разбежаться? Слишком просто, да и небезопасно. Поскольку в итоге большинство зэков либо переловят, либо перестреляют, как куропаток.
Объявленный привал затягивался. Люди пили почти пустой кипяток, слушая урчание собственных животов. Голод озлоблял людей с каждым часом. Привал затягивался. Николай решил рискнуть.