Страница 43 из 86
Нарядчик своей властью назначил двух бригадиров, обязав их составить списки бригад по 25 человек и принести ему в нарядную. Стали знакомиться, обживаться. В бараке не было бака с водой для умывальников, для питья растапливали снег. Туалет был наскоро сколочен из пяти досок и находился рядом с палаткой, антисанитария в нем, да, впрочем, и в самой палатке была жуткая. Постельных принадлежностей не выдали, спать приходилось в том, в чём ходили днём. В углах барака на стенах белеет иней. Отогреться можно было, только сидя у самой печки.
Утром следующего дня, когда было ещё совсем темно, зэков разбудил глухой звон. Били молотком в кусок рельса. Все слышали эти звуки, но не поднимались. Лежали на нарах, прижатые друг к другу, боясь пошевелиться, чтобы не упустить тепло. Так прошло несколько минут. Вдруг в палатку влетел человек с палкой и набросился на тех, кто не успел подняться, нанося удары куда попало. Позже новенькие узнали, что это был молодой помощник начальника лагеря из вольнонаёмных.
— Ишь, разлеглись, как баре! Давно подъём! Лес заготавливать надо, а они — дрыхнут! Все зашевелились, поднялись и побежали, стараясь избежать встречи с помощником и его палкой. До развода оставалось ещё какое-то время. Надо было получить свою пайку хлеба и миску баланды. Но где? У кого? В первый день в лагере порядков не знал никто и никто ничего не пояснял. Чтобы не задерживать развод и не вызвать снова гнев администрации, решили идти к воротам лагеря. Нарядчик велел построиться по списку, хотя знал, что люди идут голодные. За воротами всем выдали инструмент — лопаты, пилы, топоры и конвой повёл в зону оцепления, впервые без собак.
Зона оцепления представляла собою лыжную трассу, опоясывающую лесосеки, на которых валили лес и обрубали с деревьев сучья. Именно здесь, в зоне оцепления, и работали все бригады. Лыжную трассу по периметру охраняли военные посты с собаками. Повели цепочкой по тропе в глубоком снегу. Путь был тяжёлым, часто приходилось расчищать снег лопатами. После часа пути все устали, но нужно было валить лес. Сели отдыхать прямо на снег. Руководитель лесоповала объяснил, что нужно валить деревья диаметром не менее 20 сантиметров и пни оставлять не выше 30 сантиметров. До конца дня требовалось повалить не меньше двух десятков деревьев, разделать их на хлысты, обрубить сучья, очистить площадку от сушняка и сжечь его. Отдохнув, приступили к работе. Отсутствие навыка обнаружилось сразу. Зима была снежная. До каждого дерева приходилось лезть через сугробы. Люди извалялись в снегу, насквозь промочили одежду и обувь. Снег с деревьев летел на головы. А были во всём домашнем, одеты не для лесоповала, без валенок и бушлатов, без ватных штанов. Даже перчатки были не у всех, большинство обматывало руки тряпками. Пилы были плохо наточены, их заедало, чтобы вынуть пилу, приходилось приседать на корточки, зря теряли много сил. С большим трудом свалили несколько деревьев и вскоре вымотались совершенно. Голодные, пили «чай» из заваренной хвои без хлеба. Хлеб начальство выдать не разрешило. Всё время сушились на огне у нескольких костров. Потихоньку подрубали сучья. Подносили сушняк, поддерживали огонь костров. Но главная работа, валка леса, не двигалась. Так прошёл первый день на лесоповале. Сняли всех по сигналу. Быстро вечерело. Конвой торопил и покрикивал: «Сзади подтянуться! Не растягивайся!»
Наконец дошли. За забором обозначился контур лагеря, особенно ярко фонари освещали площадку возле домика вахты. Конвой ушел греться на вахту. Голодные, побежали в столовую, получили недоданный утром хлеб и съели горячую баланду, кое-как удовлетворились на время. Легли на нары, в чём были, в чём работали, другого выхода не было. Шапки тоже не снимали, она служила для тепла и вместо подушки. На следующее утро после удара о рельс многие подскакивали, другие — не спешили, потягиваясь спросонья, собираясь с мыслями. Прерывистый звон был слышен далеко, он не давал права не встать, грозил наказанием. Снова, как и вчера, раздался оглушительный голос помощника, изрыгающий ругательства и угрозы. Снова он остервенело лупил палкой опаздывающих. В холодном утреннем воздухе гремела матерщина. Все вдруг завозились, загалдели, стали выбегать из барака, благо одеваться было не надо. Все собрались в столовой. Получили пайку хлеба, заправились баландой и стали ждать развода.
Во время утреннего развода начальник подкомандировки предупредил бригадиров, чтобы они по возвращении с лесосеки сразу же докладывали, до прохода в зону, кто плохо работал…
Вечером бригадиры один за другим подходили к начальнику лагеря и рапортовали о дневной выработке, о тех, кто норму не выполнил и являлся отказчиком. Их — в карцер. Находились и такие «сильные духом», кто придумали «простой» способ вообще не работать. В лесу на пне топором отрубали себе пальцы, а то и вообще кисть руки. Вначале к подобным полусамоубийцам, их в лагере называли «мастырщиками», лагерное начальство относилось безразлично, мол, покалечил себя — и ладно, сам в ответе за увечье. Но когда случаи «мастырки» приняли массовый характер, вмешалось начальство. Безруких и беспалых стали судить лагерным судом, и к их срокам добавлялось по десять лет нового срока.
В лагере питание было скудное, хуже, чем в тюрьме. Сразу сели на 300-граммовую выдачу хлеба с миской баланды в день. Это при ежедневной изнурительной физической работе в лесу в неподходящей одежде. Все время думалось о хлебе.