Страница 15 из 86
5
— Куда всё глядишь и глядишь? От окна не оторвать! — ворчливо спросила мужа Матрёна.
— Куда надо, туда и смотрю, — отозвался Ермоха.
— Куда надо, куда надо, — передразнила его жена и тоже подошла к окну. — Ну? И кого там выглядел. Баб вроде нет? Пусто на улице.
— У тебя только бабы на уме, — беззлобно сказал Ермоха, поправляя шторку на окне.
— Это у меня-то с чего? — хмыкнула Матрёна. — Это они у тебя всю дорогу интерес имели.
— Прямо-таки интерес. Слова какие она говорит!
— Не так, что ли? С молодости ещё.
— Так это с молодости, — согласился Ермоха. — А сейчас другое дело.
— Дело другое, а мечты те же.
— О чём ты балаболишь? Какие, к шутам, мечты?
— Сам знаешь, какие. В голову тебе не залезешь, но жизнь прожили, я тебя насквозь знаю. И чего думаешь, и чего хочешь.
— В том-то и дело, Матрёна, что жизнь прожили. Девок вырастили, в люди вывели. Обе выучились на фельдшериц. Давно не виделись. Соскучилась я по ним.
— Я тоже соскучился. — Ермоха обнял жену за полные плечи. — Им теперь там, в госпитале, дел невпроворот.
— И то правда, — вздохнув, согласилась она, освобождаясь от рук мужа. — А чего такие нежности вдруг? Чего заластился? Вроде не с похмелья…
— Только с похмелья и можно обняться? Чтобы налила стакашек?
— А всё же кого там высматривал-то?
— Матвей проехал на кобыле.
— Куда?
— Знамо, куда. Поди в тайгу на разведку собрался с утра пораньше.
— Говорят, ружья у охотников отберут.
— Кто говорит?
— В сельпо говорили бабы.
— И кто отберёт?
— Власти, конечно.
— Кому они помешали?
— Кто?
— Охотники.
— Не они помешали, а ружья.
— А ружья при чём?
— Бабы говорили, что с милиции приедут отбирать. Вспомнила! Давеча-то к Матвею приезжали.
— К Глушаку?
— Кто у нас Матвей, если не Глушак? К нему, конечно. Мирониха видела. Прямо к калитке машина чёрная подъехала, и вылезли из неё два военных в фуражках со звёздочками.
— Ты смотри-ка! — встрепенулся Ермоха. — И Мирониха видела, что военные с ружьём Матвеевским выходили со двора?
— Этого Мирониха не видела. Ушла с улицы в дом от греха подальше.
— Погоди, так это, наверное, не военные, а милиция? Те тоже в форме?
— Нет, у Миронихиной сватьи племянник в городе в милиции служит.
— И что?
— У милиционеров форма другая. Эти, которые приезжали, военные. У них зелёные гимнастёрки и синие галифе. И на рукавах нашивки.
— Нашивки? — удивился Ермоха. — Какие нашивки?
— Не знаю. Не я же видела ту машину с приезжими, а Мирониха. А какие нашивки-то, Ермолай?
— Военные так просто на легковых автомобилях по деревням не разъезжают, — продолжал рассуждать тот.
— Тебя не поймёшь. Не милиционеры, не военные. Тогда кто они?
— Кто-кто? Конь в пальто, — понижая голос и почему-то поглядев на входную дверь, отозвался Ермоха. — Остаётся, что органы.
— Кто? — переспросила Матрёна.
— Органы, что до войны по ночам на „воронках“ ездили, — почти шёпотом пояснил Ермоха и опять скосил глаза на входную дверь.
— Да что ты говоришь? — ужаснулась Матрёна, приседая на табуретку. — Они самые? — Она указала вверх на потолок большим пальцем.
Ермоха молча кивнул. Затем резко встал с места, подошёл к окну и зачем-то задёрнул полностью шторку. Обернулся к жене, о чём-то задумываясь.
— Что? Что, Ермолай?
Тот мрачно усмехнулся и неопределённо произнёс, обращаясь к жене:
— А тогда зачем же сегодня Глушак в тайгу собрался, если у него ружьё изъяли? А, Матрёна?
Та пожала плечами, не сводя настороженного взгляда с мужа.
— Зачем поехал в тайгу, если охоту теперь запретили? — повторил в поисках внутреннего ответа Ермоха, но ответа он найти не мог. А Матрёна вообще теперь пребывала в полной растерянности. Одна мысль у неё напирала на другую и в итоге в голове образовалась каша.
— Если только у одного Глушака забрали ружьё, то почему у других нет? Не один же Глушак в деревне охотой промышляет? Мирониха, значит, не видела, что машина к другим подъезжала?
— Может, и подъезжала, деревня-то у нас не с кулачок. Может, на другом конце к другим тоже эти, в фуражках, наведывались?
— Может, — согласился Ермоха. — Только самых заядлых охотников-то мобилизовали. Сейчас и Чистохин, и Лыков, и Козлов далеко отсюда.
— Они-то далеко, а ружья? — сказала Матрёна.
— Окромя Миронихи, никто ничего не говорил? Вот ведь загадал загадку Глушак, — допытывался Ермоха. Он почему-то вдруг перестал называть соседа по улице Прокопьичем, официально перешёл на фамилию.
— Никто, — подтвердила Матрёна.
— Дела. — Ермоха по привычке яростно почесал плешь на голове. — Тогда получается, что никто у него ружья и не изымал? Тогда зачем же эти приезжали? Вальку бы расспросить, а, Матрёна?
— Нет, Ермолай. Лучше носа не совать… Потом всё равно узнаем. Вернётся, сам у него и спросишь. А лучше молчать. Я же говорю, лучше носа не совать…
Супруги с минуту помолчали.
— Ладно, пора за свои дела приниматься, — нарушила молчание Матрёна.
— Пора, — согласился Ермоха. — Пойду коровник почищу. Вари обед.
— Ты мне картошки подкопай на щи. Сырая земля-то. И когда теперь копать огород будем с этими дождями?
— Ты про свой огород теперь, Матрёна, забудь. На колхозном поле грязи по колено. Сначала там картоху надо вытаскивать. Бригадир сказал давеча, что, как маленько распогодится, так и всем миром надо навалиться. Что? Что, Матрёна, рот закрыла-то? Ещё не привыкла?
— Не привыкла я, Ермолай. — Она вдруг безвольно присела на табуретку и утёрла посудным полотенцем вдруг повлажневшие глаза.
Ермоха в полунадетом дождевике подошёл, наклонился, тронул за плечо жену.
— Ничего, мать, привыкнем, переживём.
— Переживём, если не помрём. — Матрёна опять утёрла глаза полотенцем. — Ой, посудное же!
— Не помрём, Матрёна Ивановна, не помрём.
— Ладно. Иди уже. Мне скоро тоже бежать на вечернюю дойку…
* * *
— Видел Вальку? — спросила у мужа вечером Матрёна.
— Где с ней видеться-то? — буркнул тот в ответ.
— Ходил же к столбу последние новости слушать?
— И что с того?
— И Матвея не видать…
— Глушака-то?
— А кого ж ещё? А чего ты, Ермолай, вдруг перестал его по имени называть? Строго теперь по фамилии кличешь.
— А с чего ты меня строго Ермолаем стала звать?