Страница 16 из 86
— С чего? С чего? С того, что не век же тебе Ермохой быть? Все тебя в селе так называют.
— Так и ты меня завсегда Ермоха-Ермоха…
— Ну, конечно, завсегда! Скажешь тоже.
— Не так, что ли?
— Не бреши. По молодости в Ермолашах ходил. Не помнишь?
— Что-то не припомню, — опять зачесал голову Ермоха.
— Поменьше бы в стакашек с самогоном заглядывал, так и память бы на месте была. Растворилась твоя память в этой самогонке.
— Ну, разворчалась на ровном месте, — фыркнул Ермоха. — Муж у неё, оказывается, пьяница. Вот те раз. Вот, когда карты открываются…
— Ладно, может, я пошутила?
— Пошутила она.
— Не обижайся. На обиженных воду возят.
— Ага. Кто-то кого-то на шее возит и терпит.
— Это ты кого сейчас подразумеваешь?
— Есть личности.
— На меня намекаешь? Ну, спасибо, что хоть жена его личность. — Матрёна улыбнулась и поклонилась мужу. — Ладно, хорош придуриваться. За водой, действительно, надо идти. Кадушка почти пустая. Бери вёдра с коромыслом и дуй. За весь день у него времени не нашлось.
— Ты бы сказала.
— Сам не видишь, что кадушка скоро пересохнет.
— Иди уже. Я пока чай поставлю. Полдничать будем.
— Так ужин скоро.
— Чай-то не пили.
— Ставь, я пошёл. Может, Валька встретится? А Глушака не видать. Как уехал, так ещё не возвращался.
— Увидели бы.
— Конечно, увидели бы. Другой дорогой не проехал бы. Зимовьё, поди, ремонтирует. Сезон скоро. До Покрова совсем ничего.
— Ага, ничего! Картоха ещё не копана. Весь сентябрь, почитай, впереди…
— Куда она денется, картоха эта? Выкопаем. И сентябрь пролетит. Зима не за горами. К зиме-то, может, и обратно немца погоним, а, Матрёна? — остановился на пороге у двери в сени Ермоха.
— Кто ж его знает? Как мобилизовали, считай, по июлю мужиков, так до сих пор ни от кого ни слуху ни духу.
— Ни от кого никаких вестей?
— Ни от кого, — покачала головой Матрёна. — Было бы, так бабы в магазине сказали.
— Это сколько же наших уехало?
— Почитай, через двор.
— Напишут, поди. Почта полевая — дело долгое. Война вона где громыхает, а мы вона где живём. Письмам через всю страну идти…
— Давеча новости со столба у сельсовета слушал.
— Ну?
— Чего хоть нового? Бьют наши фашистов?
— Бьют, Матрёна. Только перья от них летят.
— Побыстрее бы уж общипать этого ирода Гитлера.
— Вот и я говорю, может, к Новому году попрём? У Глушака мнение спрашивал.
— Когда?
— Да разговаривали после сенокоса.
— И что говорит Матвей-то?
— Что говорит? Что говорит? Ничего не говорит. Не знает он.
— Откуда ему знать? Ни он не знает, ни мы не знаем. Никто не знает.
— А как думаешь, Матрёна, Сталин знает?
— А ты пойди спроси у него.
— Я серьёзно, Матрёна.
— Конечно, знает. Он знает всё, что нам, простым смертным, знать пока не полагается.
— Вот и я разумею, что Сталин знает. А если он знает, то особенно и переживать поди не надо? Как думаешь, Матрёна?
— Как не переживать? Вон сколько людей в июле на войну уехало. Только с одних нас полдеревни, а со всей страны? Представить страшно…
* * *
…В первые военные месяцы поля опустели. На фронт забрали главных работников — мужчин, а также технику и лошадей. Молодёжь мобилизовали на оборонные предприятия. Не хватало трактористов, комбайнёров и других специалистов. Вся тяжесть сельскохозяйственных работ легла на плечи женщин, стариков и детей. В этих условиях руководство делало всё возможное, чтобы обеспечить уборку и сдачу хлеба. Не случайно на страницах газет агропромышленная тема была основной. В июле 1941 года обком ВКП(б) обязал местные органы власти привлечь к проведению сельскохозяйственных работ все трудоспособное население, включая домохозяек и школьников. В таких чрезвычайных условиях своевременно убрать урожай 1941-го и подготовить землю под посевы следующего года не удалось. Началось сокращение возделываемых площадей, уменьшилось поголовье скота, резко снизилась урожайность.
— Слышь, Матрёна, — с порога известил жену Ермоха, вернувшись с собрания колхозного актива, — курсы механизаторов открываются.
— Когда? Где?
— Буквально на днях. При машинно-тракторных станциях. Председатель сказал, что для исправления ситуации решено усилить подготовку механизаторских кадров.
— И сколько будут учить?
— Трёхмесячные курсы без отрыва от работы.
— Понятное дело. Вон сколько народу забрали на войну.
— Был бы помоложе, тоже записался, — скороговоркой сообщил доверительно Ермоха.
— Чего?
— Тоже, говорю, записался бы. Председатель был на совещании в районе. Говорит, запись по хозяйствам идёт полным ходом. И на трактористов, и на комбайнёров. Говорит, что много женщин идут.
— Вот с этого бы и начинал: „много женщин“, — недовольно передразнила Матрёна, сделав акцент на последних словах мужа.
— Ну, едрёный корень. Кто о чём, а вшивый о бане, — с долей обиды в голосе ответил Ермоха.
— Вот-вот, „кто о чём“, — совсем беззлобно съязвила Матрёна.
— Да, мать, теперь в основном на бабах да ребятишках и будет держаться деревня, — серьёзно и без всяких намёков на шутки, — отозвался после долгой повисшей в тишине паузы Ермоха. Он сидел на табурете и смотрел в окно, за которым вились в воздухе первые снежинки.
— Да уж, — согласилась Матрёна, со вздохом тоже присаживаясь на табурет у стола. — С Миронихой давеча виделась. Говорит, в городе ввели продовольственные карточки на хлеб и сахар.
— Откуда она узнала?
— Так невестка-то в городе у неё. Письмо прислала.
— А-а-а, — понимающе протянул Ермоха. — Чего ещё рассказывает? Скоро, мол, наверное, карточная система распространится на мясо и рыбу, крупу и макароны.
— На всех, что ли, одинаково? Под одну гребёнку?
— Нет. Мирониха пояснила, что на четыре, как его?
— Что как его?
— Да слово запамятовала. А, вспомнила, категории. Четыре категории.
— И кого же это на кого поделили?
— Значит, на рабочих, на итээр, на служащих и на детей, то есть иждивенцев.
— Итээр — это, кажись, инженеры и техники?
— Да, Мирониха так и сказала.
— Невестка-то к каким относится?
— В райисполкоме работает. На машинке печатает.
— Понятно. Это служащая, — заметил Ермоха. — А зять где?
— Так призвали его. Ещё в июле. По массовой мобилизации.
— Это понятно. Работал где?