Страница 82 из 84
– К моей маме, Вань. Она уже всю плешь мне проела, очень хочет с тобой познакомиться.
– Это… – он задумчиво морщит свой веснушчатый нос, соображая, кем ему приходится эта неизвестная женщина в его сложной семейной иерархии. – Получается, моя бабушка, что ли?
– Да. Именно так.
Он долго думает, ковыряя носком кроссовка трещину в асфальте, а потом с затаённым страхом выдаёт:
– А она… ну, добрая вообще? Или строгая?
Я от души смеюсь, вспоминая железный характер своей родительницы:
– Нет, доброй её назвать сложно, тут я тебя разочарую.
Пацан удивлённо моргает, явно ожидавшего другого ответа:
– В смысле? Ты зачем меня к злой бабке везёшь?
– Ну не пугайся так сильно. Она справедливая. А в нашей жизни справедливый человек — это гораздо круче и надежнее, чем просто добренький. Сам потом поймёшь.
Мама встречает нас прямо у калитки своего дачного участка, и судя по тому, как стремительно она материализуется на дорожке, караулила она наше появление в окно последние часа три, не меньше.
Потому что из дома она вылетает со скоростью пушечного ядра, явно быстрее, чем Ванька успевает затормозить у забора.
Но в паре шагов от нас она резко, будто наткнувшись на невидимую стену, останавливается. Видимо, в её голове наконец-то всплывают мои жесткие предпраздничные инструкции, которые я вколачивал в неё по телефону всю неделю: «Мама, ради бога, не пугай пацана. Не души его своей этой безумной любовью с порога, не хватай за руки и, главное, не вздумай реветь».
И вот она стоит передо мной, эта сильная, никогда ни перед кем не сгибавшаяся женщина, судорожно теребит в кулаке край своего дурацкого кухонного фартука и выглядит совершенно растерянной, маленькой и беспомощной.
– Здравствуй… – почти шёпотом выдыхает она.
Ванька от такого внимания тоже моментально смущается и испуганно прячется наполовину за мою спину.
– Здрасте… – бубнит он откуда-то из-за моего локтя.
Я невольно улыбаюсь, переводя взгляд с одного близкого человека на другого:
– Мам… ну вот, знакомься. Это Ваня. Твой внук.
Она молча, часто-часто кивает, и в её глазах плещется такое обожание, будто она до сих пор не может поверить собственному зрению и просто не может наглядеться на этого лопоухого пацана.
– Какой же он… – голос срывается, – какой красивый. Весь в…
И тут она вовремя спохватывается, вспоминая про гостеприимство, и начинает хаотично суетиться:
– Ой, да что же мы на пороге-то стоим! Вы же с дороги, голодные небось! У меня там пироги в духовке стынут, компот вишнёвый холодный, котлеты только нажарила! Я же всё утро…
Она начинает метаться по дорожке, перебирая руками, совершенно не похожая на ту собранную, строгую маму, которую я знал всю свою жизнь. Я никогда, сколько себя помню, не видел её в таком разобранном, эмоциональном состоянии.
– Ба… – Ванька неожиданно, звонко окликает её, прерывая этот словесный поток.
Мама замирает на полуслове, как вкопанная, и медленно оборачивается к нему.
– А можно… – сын смешно шмыгает носом и выходит из-за моей спины, – я тебя вот сразу прямо бабушкой буду называть?
У мамы от этой детской простоты мгновенно губы начинают мелко, судорожно дрожать, грозя сорвать все мои суровые запреты на слёзы.
– Конечно… Господи, конечно можно, родной мой… – едва слышно выговаривает она.
– Только ты это… не плачь давай, ладно? Я вообще не люблю, когда женщины плачут, у меня от этого сразу настроение портится. Мамка вон тоже иногда сырость разводит...
– Не буду… честное слово, не буду плакать, внучок… Обещаю…
Я молча отворачиваюсь к окну веранды, засовывая руки глубоко в карманы, потому что внутри меня самого сейчас происходит какой-то тектонический сдвиг.
Неожиданно для самого себя понимаю, что в нашей искалеченной семье прямо сейчас, в эту самую секунду, стало одним счастливым человеком больше.
А если поглядеть на вещи совсем трезво и без дураков… то, возможно, сразу тремя.