Страница 49 из 84
Доктор продолжает что-то вещать, про процедуры, про режим, про надежду, которой у него самого в голосе ни капли нет. Но я его уже не слышу.
Тот самый гул возвращается, нарастая, заполняя всё пространство вокруг, пока не превращается в сплошной, оглушительный вопль тишины.
В палате нас четверо.
Четверо недобитых «счастливчиков», которых жизнь пережевала и выплюнула обратно в этот стерильный кафельный рай. Такие же, как я: собранные по кускам, сшитые на живую нитками.
Кто-то без руки, у кого-то вместо ноги — пустая штанина, а кто-то, самый тихий, просто сутками лежит и сверлит глазами потолок, будто надеется прожечь в нём дыру и улететь к чертям собачьим.
Я лежу и пытаюсь думать. Точнее, я имитирую мыслительный процесс, но получается хреново. Голова забита какой-то вязкой, серой ватой, сквозь которую изредка прорываются вспышки реальности.
Иногда накрывает так, что воздух застревает в глотке, и ты ловишь его ртом, как выброшенная на берег рыба, понимая, что твоё собственное тело тебе больше не подчиняется.
А иногда наступает абсолютная, звенящая пустота. И вот в этой пустоте становится по-настоящему страшно, потому что там нет боли, там вообще ничего нет, кроме осознания, что ты — балласт.
О будущем я не думаю. Какое, к чёрту, будущее у мужика, который не чувствует половины себя?
Я его не вижу, там сплошное белое пятно.
Зато прошлое лезет из всех щелей, как заправский садист.
Я думаю о Томе. О том, как она смеялась, так, что у меня внутри всё переворачивалось. О том, как она босиком ходила по нашей съёмной хате, вечно забывая тапочки, и как она смотрела на меня, будто я центр её грёбаной вселенной.
И от этих мыслей становится только хуже. Потому что её смех, её босые ноги, наше общее утро — это не про эту палату. Это не про это изломанное, обрубленное тело. Это не к этой жизни, где мой максимум — это докатиться до туалета на коляске, если повезёт.
А через пару дней всё окончательно встало на свои места.
К пацану на соседней койке, Сашке, он совсем молодой еще, обе ноги под корень, пришла жена. Красивая девчонка, в ярком платье, совершенно чужая в этом месте.
Она села рядом, сначала пыталась выдавить из себя улыбку, которая больше походила на судорогу. А потом её прорвало. Она начала говорить. Быстро, сбивчиво, давясь словами, лишь бы не дать ему вставить ни слова.
– Я не могу так часто ездить… это далеко, Саш… дети постоянно болеют… Работа…
Она отводила глаза, рассматривая свои ногти, лишь бы не встретиться с ним взглядом.
– Мне тяжело… понимаешь? Мне просто невыносимо тяжело…
Сашка молчал. Он просто смотрел на неё, как на икону, которая на его глазах превращалась в обычную раскрашенную деревяшку. А она уже почти рыдала, причитая о том, как ей теперь одной, с двумя детьми, тянуть этот воз.
Она не ушла сразу, посидела еще минут пять, но она уже не была рядом. Она уже была за тысячи километров, в той жизни, где Сашки больше не было.
Я лежал и смотрел на этот спектакль. И в этот момент до меня дошло.
Накрыло бетонной плитой. Томка. Моя Томка. Молодая, яркая, у нее вся жизнь впереди.
Она не обязана. Слышишь, Кравцов?
Она, блин, не обязана тащить на себе этот неподвижный, сломанный кусок мяса, в который ты превратился. Не обязана класть свою молодость на алтарь твоего несчастья, чтобы через год или два вот так же сидеть у моей койки, отводить глаза и шептать: «Мне тяжело».
Я не хотел этого. Ни для неё, ни, если честно, для себя. Видеть в её глазах жалость вместо любви было бы похуже любой ампутации. А устают все... Кто бы что не говорил.
Пацаны в палате, каждый со своим адом внутри, говорили по ночам одно и то же, как заведенные: «Отпусти ее», «Кому мы, кроме матерей, нужны теперь?», «Пусть живет, если любишь».
Я долго не решался.
Сутками пялился в этот грёбаный потолок, взвешивал, прокручивал варианты, если это вообще можно было назвать раздумьями.
А потом просто взял телефон у того же Сашки. Он протянул его молча, понимая всё без слов. Я включил какую-то музыку на фоне, погромче, чтобы перекрыть больничный шум и чтобы мой голос, этот предательский хрип, не выдал правды.
Прокашлялся, пытаясь вернуть себе тот самый уверенный, нагловатый тон «успешного Кравцова», у которого всё схвачено. Сделал вид, что я где-то в другом мире, на гребне волны, а не под капельницей в обшарпанной палате.
И набрал её номер. Сердце колотилось где-то в горле, но рука не дрогнула. Пора было ставить точку. Последнюю. Грязную. Но честную...
– Вы готовы сделать заказ? – голос официанта ввинчивается в мозг, как тупое сверло, окончательно выдёргивая меня из прошлого.
Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение на реальности. Снова этот ресторан с его приглушённым светом, меню, которое я только что бессмысленно сверлил взглядом.
И Тома прямо напротив меня. Не привидение из моих горячечных снов, а женщина из плоти и крови, которая ждёт от меня хоть каких-то внятных слов, а не этого затянувшегося припадка немоты.
– Да, – бросаю официанту. – Дайте нам ещё минуту. Мы… мы пока не определились.
Парень кивает и исчезает в полумраке зала, а я остаюсь один на один со своим враньём.
Смотрю на неё долго, жадно, запоминая каждую чёрточку её лица, которое за эти годы стало только выразительнее и как-то… Недоступнее.
Внутри всё горит. Тот самый гвоздь в груди, кажется, разбух и превратился в раскалённый шуруп.
– Я тогда ни на какую вахту не уезжал, Том.