Бывшая офицера Кравцова

Глава 28.

* Илья *

Снаружи я невозмутим. Каменная рожа, в глазах арктический холод, и по виду мне вообще до одного места всё, что происходит здесь и сейчас. Полный штиль и абсолютный пофигизм.

Но внутри… внутри такое ощущение, будто я ржавый стомиллиметровый гвоздь заглотил, и он, зараза, встал поперек где-то в районе солнечного сплетения. Торчит там, цепляет за живое при каждом движении и стоит гребаным комом, не давая сделать нормальный, глубокий вдох.

Воздух как будто упирается в этот острый кусок железа, и ты сидишь, цедишь кислород по капле, лишь бы не выдать, как тебя на самом деле корежит.

Сейчас нужно сказать. Просто открыть рот и выдать что-то вменяемое.

Вновь бросаю быстрый, косой взгляд вправо. Тома сидит рядом, вжавшись в пассажирское сиденье, тихая и какая-то пугающе собранная. Она смотрит в окно на мелькающие огни города. Выстроила между нами стену толщиной в восемь лет, и я об эту стену сейчас расшибаюсь в кровь.

Притормаживаю у небольшого ресторана.

– Пошли, – бросаю коротко, не глядя на нее.

Она лишь молча кивает. Никаких едких комментариев, никакого сарказма и от этого мне становится еще паршивее.

Внутри обычная, размеренная жизнь.

Нас провожают к столику в самом углу. Садимся друг напротив друга. Официант подлетает мгновенно, кладет на стол меню и что-то щебечет про «блюда дня», но его голос долетает до меня как сквозь слой ваты.

Я открываю меню, тупо уставившись в глянцевые страницы, и внезапно понимаю, что не вижу ни единой буквы. Вообще. Слова расплываются в какие-то нелепые черные кляксы, строчки прыгают, и я не могу разобрать даже название салата.

Смотрю в эту гребаную бумагу, но читаю не её.

Перед глазами то ли вчерашний пацан с рябиной в руках, то ли Тома, какой я её оставил. Я снова проваливаюсь. В ту самую яму, которую сам же и выкопал...

…Димка тащит меня на себе, как сраный мешок с костями, и я буквально чувствую, как его пальцы впиваются мне под рёбра, пытаясь удержать это обмякшее мясо в вертикальном положении.

Он что-то там надрывно орёт прямо мне в ухо, срывая связки, но до меня долетают только ошмётки звуков, которые не складываются ни в один вменяемый смысл.

Я не слышу его. Вообще ничего не слышу, кроме этого долбаного гула, как будто у меня внутри черепной коробки на форсаже работает турбина реактивного двигателя.

Боль… нет, это даже не боль в привычном понимании, не та острая вспышка, от которой хочется выть. Это что-то глухое, тяжёлое, разлитое по каждой клетке организма, словно мне в вены вместо крови залили кипящий свинец.

Я пытаюсь заставить свои ноги двигаться, пытаюсь хоть как-то помочь этому косолапому медведю меня волочь, но ноги — это больше не часть моего тела.

Это два бесполезных куска ваты, которые живут своей отдельной, абсолютно неуправляемой жизнью.

– Держись, Илюха, мать твою! – орёт он так, что у меня, кажется, перепонки лопаются. – Слышишь? Сейчас, брат! Ещё немного, сейчас выберемся!

Брат… это слово каким-то чудом цепляется за остатки моего сознания, застревает в мозгу, как зазубренная щепка.

Хочется что-то ответить, выдать какую-нибудь саркастичную хрень в духе «брось меня, командир», но челюсть словно заварили автогеном. Ни черта не получается.

Воздух просто выходит из легких со свистом, не превращаясь в слова.

Всё вокруг начинает рваться на куски, как старая киноплёнка в проекторе. Картинка идёт косыми полосами, звук то пропадает в вакууме, то бьёт по нервам ультразвуком.

Тело окончательно перестает подавать сигналы, превращаясь в чужой, холодный груз. И на смену всему этому дерьму медленно, но неотвратимо наползает тяжёлая, густая темнота.

И в этой темноте мне внезапно становится всё равно, докуда он меня там дотащит...

Я прихожу в себя в палате, и первое, что меня встречает — это всё тот же гребаный гул, который, кажется, за это время стал моим единственным верным спутником.

Потом в зрачки впивается резкий, стерильно-белый свет, бьющий по глазам так бесцеремонно, будто меня заживо препарируют под софитами.

Я пытаюсь осознать свое тело, собрать его по кускам, и в этот момент до меня доходит: что-то не так. Очень сильно не так.

Я не чувствую ног. Вообще.

Там, где должна быть тяжесть мышц и опора, теперь зияет огромная, ледяная пустота, от которой по спине ползет липкий холод.

Я опускаю взгляд вниз. Медленно, сантиметр за сантиметром, словно надеюсь, что если я буду двигаться достаточно осторожно, то реальность сжалится и передумает.

И я вижу это чертово казенное одеяло. Под ним угадывается какая-то форма, но контуры… они неправильные.

Мозг, этот трусливый предатель, поначалу просто отказывается обрабатывать картинку, выставляя «ошибку доступа».

Потом доходит. Наотмашь.

Одной ноги просто… нет. Не целиком. Огрызок под простыней. Вторая на месте, выглядит как обычно, но я пытаюсь пошевелить хотя бы пальцем, посылаю сигнал из мозга и тишина.

Никакого отклика. Вообще. Пусто, как в отключенном кабеле.

– Очнулся? – раздается голос откуда-то сбоку, сухой и безликий.

С трудом поворачиваю голову. Врач стоит уткнувшись в свою карточку, и бубнит что-то себе под нос, даже не удостаивая меня взглядом.

– Состояние было крайне тяжелое, парень. Повезло тебе, что вообще вытащили с того света, – говорит он, листая страницы.

Повезло? Я почти смеюсь. Чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Великая удача, ничего не скажешь: проснуться куском мяса в стерильной коробке.

– С позвоночником там беда, – продолжает он всё тем же будничным тоном. – Повреждение серьезное, нервные окончания… короче, реабилитация потребуется долгая и нудная. Но…

Он делает паузу и наконец соизволит посмотреть мне в глаза. И в этом взгляде я читаю приговор.

– Ходить ты вряд ли будешь. По крайней мере, на своих двоих — точно. Готовься к другой реальности.

Эти слова меня заживо замуровывают в этой койке. Бам. И всё. Твоя жизнь «до» официально аннулирована.

– Нужно связаться с близкими, с родственниками, – добавляет он, поправляя халат. – Есть кому позвонить? Кто встречать-то тебя будет, выхаживать?

Я смотрю на него и не отвечаю. Просто не нахожу в себе сил разлепить губы. Потому что я не понимаю — как?

Как я должен позвонить Томе и сказать: «Привет. Я тут решил вернуться, только теперь меня нужно катать в кресле и выносить за мной судно»? Кому это сказать? Зачем вешать это дерьмо на женщину, которой я и так всю жизнь испортил?