Бывшая офицера Кравцова

Глава 26.

* Илья *

У меня в голове не просто щёлкает, там детонирует.

Весь мой хвалёный контроль, вся выдержка, которую я годами вбивал себе под кожу, разлетается в труху за долю секунды.

И это не метафора, а реальный физический удар, от которого в ушах мгновенно вскипает белый шум, а перед глазами плывёт кровавая пелена.

Стою как придурок посреди этого женского трёпа и мазюлек, и чувствую, как пол уходит из-под ног.

– Твой сын…

С каким-то мазохистским упорством, верю ей. Потому что Тома не будет играть такими вещами. Она может ненавидеть, может презирать, может стереть меня в порошок своим игнором, но она не станет бросаться такими словами ради дешёвого эффекта.

А если это правда, то значит, всё, чем я жил эти годы, вся моя «новая жизнь», все мои попытки забыться — это один сплошной, тотальный самообман.

Значит, пока я там зализывал раны, здесь рос человек. Мой человек. А я в это время помыл машину и пришёл «закрывать вопросы». Идиот.

Срываюсь с места. Мне сейчас плевать на весь мир вокруг.

Догоняю Тому в два широких шага, почти врезаясь в её спину, и хватаю за плечо. Не грубо, но так, что не вырвешься. Разворачиваю к себе, и мне плевать, что сейчас на нас смотрит весь салон.

– Повтори, – выдыхаю я ей прямо в лицо.

Замерла, смотрит на меня с тем самым лёгким, едва уловимым пренебрежением, от которого у любого другого мужика давно бы сдали нервы.

Глаза лисьи, хитрые, прищуренные так, будто она видит меня насквозь.

И в этот момент я, вместо того чтобы злиться, чувствую, как внутри против воли поднимается всё то, что я годами забивал в самый дальний угол своей памяти.

Это не просто раздражение — это какое-то дикое, первобытное желание прижать её к себе...

Потому что, глядя на неё такую повзрослевшую, ставшую ещё более острой и недосягаемой, я понимаю, что ни одна баба и рядом не стояла с этой живой, ядовитой и чертовски красивой женщиной, которую я, как последний идиот, умудрился потерять.

Я смотрю на её губы, на этот изгиб бровей, и в груди сворачивается тугой узел из злости на самого себя и какой-то больной, выжженной дотла любви, которая, оказывается, никуда не делась. Она просто ждала своего часа, чтобы вцепиться мне в глотку именно сейчас...

Во взгляде Томы столько арктического спокойствия в этот момент, что меня начинает потряхивать от этого контраста: у меня внутри ядерный реактор пошёл вразнос, а она бровью не ведёт, словно мы обсуждаем марку шампуня на полке.

– Тома, – выдыхаю ее имя, стараясь вложить в это столько эмоций, чтобы она поняла, что шутки кончились.

– Что именно из сказанного вызвало у тебя такие трудности с восприятием? – спрашивает она, и в её голосе ни капли сочувствия к моему состоянию. –

– То, что ты только что выдала, – цежу я сквозь зубы, чувствуя, как на скулах перекатываются желваки.

Тома смотрит на меня секунду. Другую. Изучает, как энтомолог пришпиленное к картонке насекомое. А потом выдаёт, буднично и без малейшего нажима:

– Я сказала, что твой сын тебе машину облевал. Рябиной. Тебе повторить ещё раз или с первого раза дошло, что «дикий ребёнок», о котором вещала твоя подружка, имеет к тебе самое прямое, генетическое отношение?

Я моргаю. Раз. Два. Нет, не показалось.

Мозг лихорадочно пытается выстроить хоть какую-то защиту, найти лазейку, сказать себе, что это просто злая шутка, бабская месть, способ побольнее щелкнуть по носу. Но правда в том, что в её глазах та самая железобетонная уверенность, против которой не попрёшь.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как в груди становится тесно.

– Нет… – бормочу я, скорее самому себе, чем ей. – Нет, подожди… так не бывает. Чтобы вот так…

В голове начинает бешено, со скрипом, проворачиваться старая ржавая шестерёнка памяти. Даты. Сроки.

С силой сжимаю виски пальцами.

– Как? – выдыхаю я, и в этом вопросе вся моя беспомощность. – Тома, как так получилось, что я узнаю об этом посреди твоего салона, спустя столько лет?

Она пожимает плечами. Легко, почти невесомо.

– Господи, Кравцов, ну ты же взрослый мальчик, неужели тебе нужно объяснять биологию? Обычно всё происходит по классической схеме: люди встречаются, спят, потом расходятся в разные стороны, а потом — сюрприз! — рождаются дети. Удивительно, правда?

Эта её ирония, этот холодный сарказм выбешивают меня сильнее, чем если бы она набросилась на меня с кулаками.

– Почему ты мне ничего не сказала?! – мой голос поднимается сам собой, перекрывая гул фенов. – Почему ты молчала все эти годы, пока я… пока я не знал?!

Она чуть склоняет голову набок, и в её глазах я вижу не вину, а такую бездонную, выстраданную пустоту, что мне хочется зажмуриться.

– А как я должна была это сделать, Илюш? – спрашивает она вкрадчиво, и от этого «Илюш» меня окончательно ведёт. – Писать на деревню дедушке, когда ты заблокировал меня везде, где только можно? Или, может, мне нужно было оббивать пороги твоих новых баб и искать тебя в объятиях очередной куклы, чтобы сообщить радостную новость человеку, который от меня бежал как от чумы? Знаешь, унижаться — это не мой профиль. Я решила, что раз тебе не интересно, как я там выживаю, то и результат нашего «прошлого» тебя волновать не должен.

Слова ее попадают точно в цель. Прямо под дых, туда, где когда-то была совесть. Я стискиваю зубы, понимая, что крыть мне нечем. Я сам выстроил эти стены, сам залил фундамент равнодушием, и теперь эти стены рухнули прямо мне на голову. И самое паршивое, что Тома права в каждом своем слове.

– Ты могла хотя бы дать мне шанс… – начинаю растерянно, но слова застревают в горле, кажутся жалкими и какими-то пластмассовыми на фоне этого ледяного спокойствия.

– Могла что? – перебивает она, и в её голосе столько едкого сарказма, что я буквально физически чувствую, как он разъедает остатки моей выдержки. – Найти тебя через общих знакомых, которые смотрели на меня с жалостью? Или, может, оборвать тебе телефон, когда ты ясно дал понять, что я — это пройденный этап, мешающий твоему «светлому будущему»?

Тома упирается пальцем мне в грудь, точно туда, где под кожей бешено, на износ, колотится сердце. И от этого прикосновения печёт так, будто прижали раскалённый уголёк. Я не шевелюсь, не дышу, просто чувствую этот точечный ожог, который прошивает меня насквозь, выжигая остатки моего хвалёного самообладания.