Страница 51 из 118
— Пришлось обратиться к барону Голишевскому через жену, — вздохнул Оржеховский. — Благодаря его влиянию, а также… взносам в карманы нескольких чиновников, лавку должны открыть уже на днях.
— Какой же Шлейфер злопамятный оказался, — покачал головой Алексей. — Может, тебе все же поговорить с ним?
— О чем?! — вскинулся Володя.
Алексей пожал плечами.
— Хоть выяснишь, чего он так на тебя взъелся…
— Ни за что! — отрезал Володя. — Он выставил меня на улицу, словно шелудивого пса после того, как сам обещал сделать подмастерьем! Ноги моей у его дома не будет!
Мужчины замолчали. Алексей не стал больше поднимать неприятную для друга тему. Володя, уставившись в бокал, размышлял о чем-то совершенно ином.
— Ты знаком с неким капитаном фон Трейденом? — вдруг спросил он.
— Нет. А почему интересуешься?
Оржеховский не ответил.
— Соня рассказала! — догадался Алексей.
Володя кивнул.
— Мне любопытно, что он за человек.
— Я ничего о нем не знаю. Только то, что слышал от самой Сони. Ему сорок восемь, он в отставке по ранению. Собирается поселиться в своем имении с женой и жить тихой деревенской жизнью.
— Сорок восемь?! — переспросил Володя. — Он же более чем вдвое ее старше!
— Можно подумать, ты не видел таких браков! Граф Давыдов, например, на тридцать лет старше жены. И Наталья Сергеевна совсем не кажется несчастной. Даже напротив.
— София – не Наташа! — буркнул Володя и отвернулся.
Разговор дальше не клеился. Допив вино, Виртушинский распрощался.
Володя остался один.
К нему сразу же подсела миловидная шатенка и предложила скрасить вечер.
Девушка была хороша собой, с прекрасной фигурой. Ее томный голос и манящий взгляд обещали все наслаждения мира, и невольно Володя поддался ее очарованию. Он сам не понял, как оказался в укромном полутемном уголке посреди мягкой постели. Девица ловко сбросила платье, явив взору изящные ножки в чулках и тончайшую сорочку, которая не скрывала ровным счетом ничего.
Тело мгновенно откликнулось на древнейший призыв. Уложив блудницу на подушки, он подмял ее под себя. Руки заскользили по коже, исследуя изгибы и упругие формы.
Она охотно отвечала на прикосновения. Из приоткрытых уст выпархивали тихие стоны, ноги оплелись вокруг него, она выгнулась, демонстрируя полную готовность.
Внезапно Володя остановился.
Он замер, осознав, что что-то в нем изменилось.
Еще раз окинув девушку с головы до ног, он неожиданно вместо желания ощутил непреодолимое отвращение. Эти губы знали слишком много других губ, движения этих рук были слишком отточены и выверены. В этом теле не было ни капли смущения, ни тени стыда!
Нет, не эту женщину он хотел сжимать в объятьях!
Он жаждал другую!
Ту, которая в моменты неловкости застенчиво опускала глаза! Чьи щеки покрывались нежным румянцем от волнения. Ту, что улыбалась так, что могла озарить светом самую темную ночь. И чья наивность и чистота притягивали точно свет маяка в непроглядной мгле!
Оржеховский отстранился.
Щедро заплатив, он поспешил на улицу, раздраженным жестом оттягивая шейный платок.
Близилась полночь, но на Крестах веселье было в самом разгаре. Узкие улочки, петляющие между респектабельных особняков и домов с сомнительной репутацией, гудели от голосов. Из распахнутых окон доносился звон бокалов, смех и переборы гитары. В скудном свете фонарей мелькали фигуры гуляк: молодые офицеры, разгоряченные вином и азартом, купцы, празднующие удачные сделки, женщины с нарочито небрежными улыбками и легкими платьями. Здесь каждый жил в своем ритме, но всех объединяло одно – ночь только начиналась и обещала множество удовольствий.
Бесцельно побродив по кварталу, Оржеховский вернулся в особняк отца.
По приезду из Василькова Володя хотел, как и прежде, обосноваться в мастерской, однако Яков категорически воспротивился этому. Он и так считал, что князю не подобает заниматься ремеслом, а жить среди мещан в какой-то лачуге тем более ниже его достоинства. Камердинер распорядился подготовить для Владимира хозяйские покои, но этому уже воспротивился сам Володя. Отцовский дом и так был ему чужим. Его стены и балки впитали жестокость и холодность прежнего хозяина, а спальня, где он испустил последний вздох, хранила еще больше теней прошлого. Володя выдвинул условие – если он и останется здесь, то только в комнате для гостей.
Однако уже в первую ночь пожалел о своем решении. Лежа на широкой кровати под тяжелым, старомодным балдахином, он беспокойно ворочался, прислушиваясь к каждому шороху. Словно дух покойного князя отказался покидать эти стены и теперь выдавал себя еле слышным скрипом половиц или завыванием ветра в печной трубе.
Володя так и не смог заснуть. Лишь изредка проваливаясь в короткое забытье, он сразу же пробуждался, точно от чьего-то невидимого взгляда, следящего за ним из темноты. Ему чудилось, что тени в углах шевелятся, и чуть уловимый холодок скользил по коже, заставляя ежиться даже под теплым одеялом.
Следующую ночь он спал крепче, однако сон его все равно был поверхностным и тревожным.
И вот сейчас, стоя в передней у лестницы, ведущей на второй этаж, он думал, что ни за что в жизни не будет ночевать тут вновь.
Пока его присутствие не обнаружил Яков, он выбежал на улицу и, поймав извозчика, отправился на Подол.
Открыв ключом заднюю дверь, Володя зашел в магазин и в темноте, слегка рассеиваемой светом луны, поднялся в спальню. Бросив боливар и перчатки на постель, он зажег свечу. Затем скинул фрак, жилет и опустился в кресло. Спать не хотелось. Не зная, чем себя занять, Оржеховский встал и медленно побрел по пустующей лавке.
Сейчас в ночной тиши, она все еще была наполнена эхом дневной суеты. В воздухе витал запах крахмала и выглаженного сукна. На столах в мастерской лежали выкроенные детали и портновские инструменты: ножницы, подушечки, утыканные булавками, измерительные ленты. На манекенах застыли недошитые платья. В дальнем углу у остывшей печи тускло поблескивали тяжелые чугунные утюги.
Володя мог без усилий представить, что происходило здесь в течении дня. Перед его мысленным взором тут же возникли легкие пальцы швей, ловко управляющиеся с иглами, точные движения закройщиц, подгоняющих наряд по фигуре, быстрые шаги приказчиков, спешащих на зов покупательниц.