Васильки на подоле

Глава 13

После девятого дня в особняке вновь появился Василий Васильевич Соллогуб. На сей раз он принес завещание Степана Макаровича и, как его душеприказчик, зачитал документ перед вдовой и дочерью покойного.

Там значилось, что дом на Подоле и дача на Приорке отходят жене, а особняк на Липках и предприятие – дочери, с обязательством передать по брачному контракту будущему мужу.

Однако, от предприятия остались лишь одни долги, поэтому вскоре в особняк начали прибывать ростовщики и деловые партнеры купца. Лидия Петровна сразу заявила, что ее это не касается, так что встречать визитеров снова пришлось Соне. Сама же она понятия не имела, что отвечать всем желающим возместить убытки и неделями безучастно наблюдала, как на углу стола растет стопка счетов.

— Почему они приносят их сюда? — удивился Виртушинский, когда зашел на чай и застал у Сони очередного кредитора. — Почему не Василию Васильевичу?

— Не знаю, — вздохнула девушка. — Я все жду, когда Василий Васильевич придет вновь. Но он не торопится.

— Быть может, стоит самим нанести ему визит? — спросил Алексей Иванович, чем натолкнул Соню на дельную мысль.

Пару дней спустя она отправилась на Подол к управляющему. Соне было неловко все время обращаться к Виртушинскому, – он и так много делал для ее семьи, – поэтому не стала снова просить его сопровождать ее. В качестве компаньонки она взяла горничную Глашу. А чтобы сэкономить решила пойти пешком.

— Через весь Киев?! — возмутилась служанка. — Барышня, туда же идти полдня!

— Ты преувеличиваешь! — ответила София. — К тому же у нас нет лишних денег.

— Так продайте карету, — предложила Глаша. — Все равно без кучера и лакеев вам от нее никакого проку.

— Много ли за нее дадут?

— Мой племянник говорит, что карета – очень дорогое удовольствие. Он служит выездным лакеем у графини Давыдовой.

— Он мог бы помочь в этом деле?

— Я спрошу. Только он захочет свой интерес.

— Что это значит?

— Что вы заплатите ему за хлопоты.

— Хорошо, — согласилась Соня. — Скажи ему, что чем дороже он продаст карету, тем больше получит себе в карман.

Они шли молча. Морозный воздух бодрил, плотный, утоптанный снег делал спуск с горки легким и быстрым. Менее чем за час они оказались на Контрактовой площади у Гостиного двора, где располагались отцовский магазин и контора.

Еще издалека Соня заметила, что что-то не так. У магазина толпились странные люди, и это были явно не покупатели. Мужики в грубой одежде выносили мебель, стулья, прилавки и другую утварь на улицу. Вывеска уже была снята и лежала в снегу.

София растерялась от неожиданности. Она вцепилась в руку служанки и замерла на месте, не веря своим глазам.

— Глаша… что это? — прошептала она, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Сейчас выясним!

Бойкая горничная жестом обратила на себя внимание одного из мужиков и громко спросила:

— Что здесь происходит? Почему из лавки Ковальского выносят вещи?

— Вам-то что? — буркнул тот.

— Это дочь купца! — Глаша указала на Софию.

— Сочувствую, барышня! — мужик приподнял шапку. — Срок аренды истек. Приказано освободить.

— А где Василий Васильевич?

— Соллогуб? Так знамо где! У Балабухи!

Глаша уверенно взяла Софию под локоть.

— Пойдемте, барышня!

Лавка Семена Семеновича Балабухи располагалась с обратной стороны здания. Обогнув его, Соня с Глашей остановились перед дверью с новой вывеской, гордо возвещавшей, что отныне Балабуха – первый кондитер города.

Заканчивалась третья неделя Великого поста, поэтому покупателей в лавке почти не было. За прилавком сидел приказчик и лениво листал газету.

— Мы ищем Василия Васильевича! — сообщила Глаша.

— Он у себя, — ответил тот, махнув рукой на дверь в подсобку.

Когда София появилась на пороге небольшой каморки, всю ширину которой занимал письменный стол, Соллогуб подскочил с обескураженным видом и заикаясь поприветствовал девушку.

— С-софия С-степановна! П-проходите!

— Вы теперь работаете на Балабуху?! — напрямик спросила Соня.

Она сама от себя не ожидала такой смелости. Разочарование, вызванное предательством управляющего, разбудило в ней необычное чувство. Что-то внутри нее всколыхнулось и заставило гордо вздернуть подбородок и выпрямить спину.

— Ваш отец разорился, — начал оправдываться Соллогуб, — я больше не получал у него жалованья… Нечем было кормить семью…

— Понимаю, — твердо ответила она. — Но почему вы ничего не сказали об этом?! Разве мой отец плохо обходился с вами? Неужели мы заслужили, чтобы его вещи позорно выбрасывали на улицу?!

Пристыженный Василий Васильевич поднял на Софию виноватый взгляд.

— Я могу чем-то помочь, барышня?

— Окажите последнюю услугу! Договоритесь, чтобы вещи отца перевезли в старый дом.

— Конечно-конечно! — быстро закивал он.

Не удостоив управляющего больше ни словом, София поспешно вышла на улицу. Здесь она прислонилась спиной к стене и, закрыв глаза, попыталась успокоиться. От волнения ее колотила мелкая дрожь, грудь тяжело вздымалась, а стук сердца ощущался где-то в горле.

— Почему это так трудно? — пробормотала она себе под нос.

— Что трудно? — не поняла горничная.

Соня с завистью посмотрела на нее. Глаша никогда не испытывала сложностей в общении с людьми. Она не робела, не проглатывала слова, не мечтала провалиться сквозь землю и без труда обращалась к любому человеку с вопросом или за помощью.

— Нужно еще зайти в контору отца! — тихо сказала София.

Женщины вернулись к магазину Ковальского.

Стоило им переступить порог кабинета Степана Макаровича, как Соня ахнула, пораженная открывшейся картиной. Казалось, здесь пронеслось нечто не менее разрушительное, чем татаро-монгольская орда. Шкафы были распахнуты настежь, их содержимое выворочено на пол. Гроссбухи валялись в беспорядке, многие со вскрытыми переплетами и вырванными страницами. В воздухе витал слабый запах пролитых чернил и пыли, поднятой незваными гостями.

— Святой Николай Угодник! — протянула Глаша и перекрестилась.

Соня тяжело вздохнула.

— Помоги мне! — попросила она.

***

Собрав документы и личные вещи отца, София с горничной поспешили домой.

Идти назад под горку было уже не так легко. Женщины продвигались медленнее, время от времени останавливаясь для короткой передышки. Добравшись до Театральной площади, они присели на скамейку.