Васильки на подоле

Глава 12

Траурная процессия растянулась на несколько кварталов и медленно продвигалась по улицам Киева.

Нечасто случалось, чтобы в один день прощались сразу с тремя видными горожанами, жившими к тому же на одной улице. Однако на Подоле все еще гуляла ярмарка и, чтобы не портить гостям праздничное настроение, оба похоронных шествия объединили в одно и максимально сократили маршрут. Не став по традиции обходить улицы города, колонна с Липской сразу повернула к печерским склонам, где на кладбище у Аскольдовой могилы[1] обретали последний приют многие поколения киевлян. Там процессия разделилась. Православного купца занесли в церковь для поминальной службы. А катафалк с князем Оржеховским и его сыном Виктором направился прямиком к погосту. Их отпели еще в особняке, ведь Александровский костел[2], заложенный три года назад на месте сгоревшего деревянного храма, еще не был достроен.

София вместе с Лидией Петровной шагали вслед за дрогами с гробом Степана Макаровича. В отличие от Оржеховских, они не смогли оплатить роскошный катафалк с вороными лошадьми в попонах и похоронную команду, которая следовала за покойным с зажженными факелами.

Правда, к Ковальскому, уроженцу Подола, по старому городскому обычаю киевские цехи прислали представителей с хоругвями, и его кортеж под сенью развевающихся знамен выглядел не менее помпезно.

Соня практически не запомнила события того дня. Речи священника, как и слова соболезнований, пролетали мимо ушей, еда на поминальном обеде казалась безвкусной, и единственное, о чем она думала, это о том, как каждая секунда неотвратимо отдаляет ее от беззаботного детства. Именно здесь пройдет разлом, который расколет ее жизнь. А смутное предчувствие подсказывало, что впереди ее ждут темные времена.

Лишь один эпизод врезался в память. Едва процессия тронулась, к Виртушинскому, сопровождавшему Лидию Петровну, сквозь толпу пробился Антон Филиппович Бессонов.

Придержав его за локоть, он тихо спросил:

— Ты не знаешь, где Оржеховский?

— Как где? В гробу! — ответил Алексей, кивнув на катафалк впереди.

—

Наш

Оржеховский! — Антон Филиппович сделал акцент на слове «наш». — Он не пришел на похороны.

— Я бы больше удивился, если бы он был здесь!

— Его мастерская тоже закрыта!

— Его мастерская всегда закрыта! — поправил Бессонова Виртушинский.

— Ты не понимаешь! — чуть не взорвался Антон Филиппович. — Володя хотел уехать! Опять! И я боюсь, он действительно уехал.

— Куда?

— В Париж!

— Он мне ничего об этом не говорил.

— Мне тоже. Я случайно узнал.

— Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Алексей. — Скорее всего он заперся в мастерской, как это обычно с ним и бывает.

На следующий день зима вновь отвоевала свои права, и на Киев обрушился снегопад. Он не останавливался три дня подряд, укутывая дома и мостовые толстым пушистым покрывалом и вынуждая горожан прервать уличные забавы. Закрывшись у себя в домах, они продолжили развлекаться в тесном семейном кругу.

Только Соне было не до веселья.

Время шло, а они с мачехой так и не решили, куда им перебраться. София пыталась поднять эту тему в разговоре, но получила решительный отпор.

— У меня здесь сад! — заявила купчиха. — На кого я оставлю мои георгины?! И, в конце концов, это мой дом! Я не двинусь с места, пусть меня хоть силком выносят!

На любые уговоры она отвечала еще большим упорством, а затем вообще пригрозила объявить голодовку, если Соня еще хоть раз заикнется про переезд.

Однако вопрос не терпел отлагательств. София думала о старом отцовском доме, в котором выросла. Он сильно пострадал во время подольского пожара, названном позже Великим киевским пожаром, но Степан Макарович вкладывал средства в его ремонт, поэтому было бы неплохо съездить туда и узнать, в каком он состоянии.

Об этом она и попросила Виртушинского, когда он заглянул к ним, как только снегопад стих. Алексей Иванович с радостью согласился. Он нанял извозчика, и все трое – Алексей, София и Лидия Петровна – отправились на Подол.

Стояла прекрасная погода. Тучи рассеялись, сани легко скользили по свежему снегу, увлекаемые резвыми лошадьми под мелодичное позвякивание бубенцов. Соне стало так хорошо, что она впервые с того злополучного бала улыбнулась. Закрыв глаза, она подставила лицо ласковым зимним солнечным лучам и позволила себе на несколько минут забыться.

Когда они въехали на Контрактовую площадь, хорошее настроение тут же улетучилось. Едва прохожие замечали в санях вдову и дочь купца Ковальского, на них сразу же начинали пялиться во все глаза и тыкать пальцами.

— Царица небесная! — прошептала Лидия Петровна. — Да они сплетничают о нас!

И, похлопав извозчика по плечу, потребовала:

— Быстрее, голубчик! Быстрее!

Она успокоилась, лишь когда они доехали до дома купца, который возвышался на валах, как раз в том месте, где Глыбочица впадала в свое новое спрямленное русло.

Изначально это было обычное деревянное строение на четыре комнаты. Позже к нему добавили два флигеля, чтобы расположить в них цехи для изготовления сухого варенья. В одном стояли печи, на которых варили сироп, а в другом – сушильня. Плоды – яблоки, вишни, сливы – брали из небольшого сада на тридцать деревьев, который рос тут же рядом. По мере накопления хозяином капитала дом еще расширили, пристроили контору, обшили стены кирпичом и соорудили второй этаж.

Именно здесь дедушка Софии, простой сын кузнеца, заложил сладкую империю, которую затем передал в наследство сыну.

В этом доме родилась София. Мать не захотела, чтобы малышку крестили в ближайшей церкви, поэтому отнесла ее в Старый город в Софийский собор, и нарекла в честь великой святой. Через год матери не стало. Она умерла вторыми родами в той же спальне, где ранее дала жизнь Соне.

Вскоре отец женился вновь. Его новая жена – Тамара Семеновна – изо всех сил старалась произвести на свет наследника. Однако все попытки обернулись неудачей. Три выкидыша, один мертворожденный ребенок и дочь, скончавшаяся, не прожив и года. Тамара тоже погибла здесь.

Собрав добрую жатву из смертей этот дом хотел унести и жизнь Софии. Казалось, после стольких трагических событий, ему следовало бы кануть в небытие, но он выстоял. Каменная кладка не пострадала от огня, лишь кое-где снаружи виднелись следы копоти. Отец успел отремонтировать крышу, заменить окна и двери, но внутри работы было непочатый край. Обугленные голые стены, так и остались нетронутыми, во многих помещениях отсутствовал пол.