Васильки на подоле

Глава 45

Васильков встретил Оржеховского хмурой дождливой погодой. Унылое небо, сереющее в провале на месте крыши, придавило к земле дома, луга, деревья и даже людей.

Володя стоял посреди руин и, заложив руки за спину, рассматривал обломки. Прогнившие, рассыпавшиеся в труху балки, валялись вперемежку с кусками черепицы, старой соломой и бог знает чем еще. Из-под этой груды вчера вытащили четырех плотников, но Володе казалось, что это он сам погребен под завалами.

Разрушенный флигель странным образом напоминал его собственную жизнь. Все, за что бы ни брался, шло прахом. Земля его предков, сам Киев, не благоволили ему и, судя по всему, год назад он сделал неверный выбор. Похоже, ему все же стоило тогда уехать, и не взваливать на себя ответственность ни за фамильную усадьбу, ни за Касю, ни за Соню…

Без него их судьба сложилась бы не хуже. Кася, получив в приданое усадьбу, вышла бы замуж за кого-нибудь из местных помещиков, которые уж точно знают толк в ведении большого хозяйства… Соня провела бы со своим капитаном мирную и спокойную жизнь в Жуковцах, вдали от светского общества и суеты.

Сам он жил бы в Париже, и служил Музам под крылом великого Леруа. Где не пришлось бы оглядываться на главу гильдии, строящего козни, или оправдываться, почему князь марает руки ремеслом.

Им овладело удушающее чувство ненужности, полное и беспросветное. Грудь сжимало невидимыми тисками, выдавливая воздух и заменяя его горьким привкусом во рту.

Володя сорвал шейный платок, но дышать легче не стало. Он зажмурился и, с силой сдавив переносицу, отвернулся.

Управляющий, который стоял рядом и рассказывал в подробностях о случившемся, подумал, что хозяин таким образом выражает скорбь.

— Чудовищная трагедия! — тихо отозвался он.

Володя ничего не ответил.

— Сударь, вы слышите меня? — уточнил мужчина.

Это была первая фраза, которая прорвалась в разум Володи.

— Что? — переспросил он.

— Вы слышали меня?

— Да-да, конечно! — соврал он.

— Так вы навестите их?

— Кого?!

— Плотника и слугу!

— Зачем?

Викентий Казимирович растерянно глянул на Оржеховского.

— Как я сказал… Эти двое уцелели. У плотника вывихнута лодыжка, а у Ивана лишь пара царапин. Он спал в своем углу, пока мужики чинили крышу. Чудом не пострадал!

— Успеется! — отмахнулся Володя и поспешно удалился.

Следующие дни он по большей части слонялся по усадьбе, не зная, чем себя занять. Его присутствие в поместье особо не требовалось. Викентий Казимирович прекрасно справлялся со всеми задачами и предугадывал любые распоряжения Володи. Он помог организовать похороны рабочих, выделил каждой семье погибшего по десять рублей, собрал новую бригаду для расчистки завалов и нанял кровельщиков из соседней деревни, чтобы они продолжили работу.

Тем временем в самой усадьбе и прилегающих селах, словно в насмешку над угрюмым настроением Оржеховского, шумно и торопливо набирала обороты пасхальная суета. В домах наводили порядок, распахивали окна, выгоняли скот на молодую траву. В Чистый четверг, тщательно вымывшись и искупавшись в реке, хозяйки приступили к стряпне и над округой поплыл, цепляясь за ветви ив, сладкий, густой аромат сдобы.

Рано утром Володя тоже спустился к реке. Движимый смутной надеждой на очищение, он долго стоял на берегу прежде, чем с разбегу ринуться в воду. Леденящий холод обжег кожу, и на секунду в голове воцарилась оглушительная, блаженная тишина. Но стоило выбраться на берег, как тоска накатила с еще большей силой. Одежда обвисла на плечах тяжелым грузом, и Володя, сгорбившись, бесцельно побрел, куда глаза глядят.

Мужики, пасшие скот, поснимали шапки и поклонились барину. Конюх подвел любимого жеребца, желая продемонстрировать отменный уход. Деревенские девушки, пробегавшие мимо, смущенно захихикали, оценив атлетичную фигуру хозяина, проступающую под мокрой рубахой.

Володя машинально кивал, отвечал невпопад. Всеобщее оживление не трогало его. Мир вокруг отдалился, отгородившись толстым, мутным стеклом, приглушившим звуки, краски и чувства. Он шел, повинуясь глухому внутреннему зову, будто надеялся отыскать нечто такое, о чем и сам не имел понятия.

Вечный скиталец, не знавший настоящего дома, сейчас он особенно остро ощущал свое одиночество. Раньше эта пустота была обычным фоном, ровным гулом внутри, к которому он не прислушивался. Он привык к такой жизни и не ждал ничего особенного. Маленький байстрюк, выросший в доме жестокого и грубого калеки… юноша, так и не обретший отца… ученик, изгнанный наставником…

Почему же он вдруг решил, что может быть кому-то нужным? Почему обманулся, глядя в прекрасные янтарные глаза, полагая что станет для нее защитником и покровителем?

Она вышла за него из необходимости.

Она никогда не говорила, что любит.

Она отвергла его творения… а значит, и его самого!

Однако, сама того не ведая, она разбудила в нем дремлющую, томительную жажду. Жажду того, что люди называют Домом. Не стен и крыши, а того неуловимого тепла, что рождается в тишине между двумя людьми, уюта, что живет не в дорогих интерьерах, а в спокойной уверенности, что тебя ждут и принимают. И теперь, лишившись этой призрачной надежды, он чувствовал себя не просто одиноким, а изувеченным, будто у него отняли нечто, в чем он отчаянно нуждался.

Размышляя о своей горькой судьбе, Володя оказался на заднем дворе усадьбы, куда выходили окна кухни. Здесь, как и в деревнях, тоже кипела бурная деятельность. Прачки стирали белье, кухарки ощипывали птицу, отчего перья кружили в воздухе, точно снегопад, из печи валил густой дым, к которому примешивался аппетитный аромат праздничных кушаний.

— Неужто Господу было угодно обрушить на меня небо, чтобы сам Оржеховский ко мне пожаловал! — вдруг донесся до Володи скрипучий голос.

Он посмотрел в сторону говорившего и увидел старика, сидевшего в углу на лавке и курившего самокрутку. Володе хватило одного взгляда, чтобы понять, кто перед ним. Темное загорелое лицо мужчины было испещрено сеткой мелких морщин, но на нем отчетливо проступали черты матери, память о которых Володя всегда хранил в сердце.

— Все лето здесь околачивался, — добавил дед, — да так и не сподобился заглянуть к родственнику!

— Я был занят, — буркнул Володя, пытаясь оправдаться.

— Да не был ты занят! А гордыню свою тешил! Как и все Оржеховские! — ворчливо бросил дед.