Фармазон

Учитель осекся. Воздух застрял у него в горле. Неожиданный вопрос напрочь выбил из-под него привычные костыли.

— Сила? — беспомощно выдохнул он. — Какая сила, Сеня?.. О чем вы?

— Сила — она не в кулаках и не в погонах. — Я заговорил, роняя слова, как тяжелые камни. Мой голос сейчас звучал слишком ровно и жестко для подростка. Но учителю требовалась встряска, а не жалость. — Она в духе, в том, чтобы стоять за свое дело намертво. Как отец за детей.

Я чуть подался вперед, упираясь взглядом в его покрасневшие глаза.

— Вы ведь не сбежали, когда здесь все пошло прахом. Когда жрать стало нечего, вы ломали голову, чем накормить ораву. Сами пустые щи хлебали, а остались. Не сбежали вы и вчера, когда генерал заявился нас вышвыривать. Потому что для вас эти дети важны. И вот в этом, Владимир Феофилактович, ваша настоящая сила.

В кабинете разлилась тишина, директор смотрел на меня с удивлением.

— А смерти бояться глупо. Все там будем, — добил я. — Вон, возьмите генерала. Эполеты, власть, гонор. И чего стоит вся его хваленая честь, если он готов полсотни пацанов и девчат в снег выкинуть ради демонстрации значимости? Гроша ломаного. У каждого свое мерило правильного. Ваше — верное. За это вас ценят. Уважают. И в обиду мы вас не дадим.

Учитель замер. Его плечи медленно расправились, но я отчетливо видел, как мелко подрагивают пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Он боялся — боялся скандала и тюрьмы. Но сейчас страх за детей с трудом, со скрипом перевешивал. Эта сухая мужская поддержка сработала лучше любых утешений.

— Ты прав, Арсений! — Голос директора дрогнул, но он попытался придать ему твердости. Он неловко хлопнул ладонью по столешнице. — Я… я опрошу воспитанников. Составлю списки, кто где! Тому же купцу Глухову отправлю официальное письмо с категорическим требованием выплатить удержанное жалование!

Я мысленно вздохнул, глядя на его трясущуюся ладонь.

Письма. Ну да. Суровые петербургские заводчики вроде Глухова и немки Амалии непременно разрыдаются от умиления и принесут деньги в зубах. Учитель воспрял духом, это главное. Но переговорщик из интеллигента нулевой. Если Глухов просто рявкнет на него в ответ, Владимир Феофилактович сляжет с сердечным приступом.

— Пишите, Владимир Феофилактович, — кивнул я.

В голове уже зрел другой план. Разбираться с этим дерьмом придется, конечно, мне.

— Только народ опросите без шума, — добавил я, поднимаясь со стула. — У нас так-то карантин. Пусть народ эти две недели посидят здесь, за забором. Отъедятся, в себя придут. А заодно и учебой займутся, вы же педагог, вот и нагрузите их делом.

Владимир Феофилактович звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

— Действительно! Карантин! — выпалил он, мгновенно переключаясь на новую угрозу. — Власти ведь не оставят это просто так. Наверняка могут околоточного прислать с проверкой! Или еще кого из надзора для ревизии больных…

— Вот и ладненько, Владимир Феофилактович, — произнес я, поднимаясь со стула, и наконец потопал на кухню. Где перекусил кашей и ломтем хлеба, которые Даша с заботой поставила передо мной.

Насытившись, я решил заняться местными делами, раз здесь застрял.

Подъем по узкой лестнице в мезонин занял меньше минуты. Стоило толкнуть скрипучую дверь, как на меня обрушился ритмичный, почти музыкальный стрекот. Машинки «Зингер» выбивали ровную дробь.

Светлая комната разительно контрастировала с унылым, пропитанным безысходностью кабинетом директора. Здесь пахло машинным маслом и сукном. Здесь кипела жизнь.

Девчонки, склонившись над столами, сосредоточенно кроили, сметывали детали и крутили колеса машинок. Стоило мне переступить порог, как гам стих.

Навстречу из-за дальнего стола вынырнула Варя. Растрепанная, с приколотой к воротнику иголкой, но глаза горели небывалым энтузиазмом.

— Смотри, Арсений! — Она гордо встряхнула плотную суконную куртку, демонстрируя ровные, крепкие швы. — Идут как по маслу! Девчонки на лету схватывают, уже чуть до драки не доходит, кто следующий за машинку сядет.

— Добротно, — искренне похвалил я, глядя на заготовку под пальто.

Варя расцвела, щеки тронул румянец.

— Отличная вещь. На кого шили?

— Владимира Феофилактовича измерили. Можно и еще пошить, сукно позволяет. Да только покупатели нужны, чтобы размер взять. А то нашьем вслепую, потом ушивать придется или надставлять. Я вот думаю, может, по своим бывшим клиенткам пройтись, заказы собрать…

Я поморщился. Ушивать. Ждать клиента. Индивидуальный пошив — это эксклюзив для богатых, съедающий уйму времени.

Ухватив со стола огрызок портновского мела, я чиркнул три жирные линии прямо по темному обрезку ткани.

— А давай попробуем шить на склад. Материал есть, девчата рвутся в бой. Мы ничего не теряем.

Варя непонимающе захлопала ресницами, а затем возмущенно уперла руки в бока:

— Арсений, да ты в своем уме? На глазок шить? Это же мешки получатся, а не одежда! У каждого плечи разные, пузо разное! Нас же на смех поднимут! Готовое платье только у старьевщиков на Сенной висит, дрянь всякая, из лоскутов криво сшитая!

— У них — дрянь. А у нас будет качество, — отрезал я, не повышая голоса.

Варя надулась, как жаба, готовая лопнуть.

— Делаете три лекала: малое, среднее, крупное. А в пояс вшиваете внутреннюю утяжку из шнурка. Или просто добавляйте хлястик на пуговицах сзади. И делаете партию. Работяге на заводе плевать на вытачки, Варя. Ему нужно, чтобы было тепло, дешево и чтоб по швам не ползло. Нету у него денег на запредельное качество. А хорошую одежу охота.

— Хлястик… — пробормотала она, потирая подбородок. — И пуговицы медные… Так в приюте сотня человек! Мы их обмерим и выведем точные средние мерки! Можно попробовать… — с сомнением протянула она.

Я усмехнулся. Уловила суть на лету.

— Действуй, — улыбнулся я.

Оставив позади возобновившийся стрекот «Зингеров», я вышел в полумрак коридора. У лестницы переминался Спица.

— Иди сюда, — поманил я его пальцем. — Мотнись на Невский. Покрутись аккуратно возле Амалии. Без резких движений. Выведай, что там происходит после нашего визита. Послушай, что дворники и приказчики болтают.

Спица хищно оскалился и, кивнув, тенью сорвался вниз по ступеням.

Я спустился следом, сначала на первый этаж, а потом и в подвал. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака пузатые стеклянные бутыли и деревянный чан, густо обмазанный изнутри чем-то темным. Привычный запах исчез, уступив место едкому химическому душку, царапающему горло.

В центре суетился Костя. Студент напялил клеенчатый фартук поверх заношенного сюртука, смахивая на безумного лекаря.

— Ну, как у вас тут дела обстоят? — огляделся я.

Костя хмыкнул.

— Электрохимия требует филигранной точности. Наука не терпит суеты! — Студент гордо указал на ряды стеклянных банок с погруженными в раствор пластинами. — Элементы Даниэля! Собрал. Они дают стабильный ток!

Из темного угла внезапно раздался громкий чих. В круг света шагнул Бяшка. Лицо, руки и рубаху мальчишки покрывала блестящая графитовая пыль. Настоящий чертенок, только что вылезший из печной трубы.

Костя мгновенно сорвался на крик:

— Я же просил! Не растирай плюмбаго рядом с гальванической ванной! Кожное сало с пальцев и пыль убьют адгезию! Медь пойдет пузырями, начнется сплошной питтинг!

— Да я аккуратно восковые кружочки мазал! — огрызнулся шкет, растирая черноту по щеке тыльной стороной ладони.

— Тихо. — Я поднял руку, прерывая перепалку. — Питтинги, адгезии… Давай по-русски. Что конкретно сделали и чего не хватает?

Студент шумно выдохнул, поправляя очки, и принялся загибать пальцы: