Страница 48 из 86
Они обсудили детали: кто заходит первым, кто страхует. Решили брать с собой веревки, кляпы и пару артефактных фонарей, свет которых легче всего было приглушить, если понадобится.
—В три часа ночи выступаем, — подвел итог Боярышников.
Михаил выдохнул. Он старался не думать, что может что-то не получиться. Велел Дарье все к приходу мальчишки обустроить в комнате Параши. Повариха, когда узнала про Ваню, долго еще охала и ахала, а служанку называла глупой девкой.
—Что ж мы, звери какие, или Арсений Петрович с Алисой Арсеньевной? — причитала Дарья, пока Михаил не выдержал и не гаркнул на надоедливую бабу. Та и замолчала.
Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие фонари на окраинах Веретьеворазгоняли мрак. Кочки встретили их отвратными ароматами. Это первое, что отметил Михаил, когда они ушли с основной дороги и углубились в лабиринт узких улочек, петлявших между покосившимися заборами и покореженными временем избами. Запахи здесь были тяжелыми и въедливыми: смесь кислой капусты, дешевого табака, нечистот и еще чего-то сладковато-гнилостного. От этой вони к горлу подступала тошнота.
Мужчины свернули в переулок, где дома стояли так тесно, что, протянув руку, можно было коснуться сразу двух стен. Кое-где между ними были натянуты веревки с тряпьем, и мокрые лохмотья хлестали по лицам, оставляя на коже липкий, холодный след. Где-то наверху плакал ребенок, и этот плач, казалось, разрывал ночную тишину на части.
Михаил шел за Кнутом, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри все колотилось в каком-то диком, первобытном ритме. Боярышников замыкал шествие, Сыч растворился впереди — его не было видно, но Михаил знал: тот уже на месте, оценивает обстановку и следит, чтобы никто не застал их врасплох.
—Стой, — Кнут поднял руку, и все замерли.
Дом возник из темноты неожиданно — двухэтажная развалюха с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Только на втором этаже тускло мерцал свет, пробиваясь сквозь грязные стекла. Где-то внутри слышались голоса — грубые, пьяные, сдобренные матом. Какие-то бочки и груды хлама темнели во дворе, создавая узкий проход к двери, возле которой замер Сыч.
—А теперь слушайте сюда, — прошептал Кнут, принюхиваясь, словно зверь. — Это черный ход. Как только Сыч снимет засов, заходим мы с Федором. Михаил — ты за нами.
—А если кто с верхнего этажа спустится? — прошептал слуга.
—Не спустятся, — в голосе Кнута прозвучала такая уверенность, что Михаил невольно поверил. — Главное, шум не поднимать. Внизу дежурят двое. Как только их положим, двинемся наверх.
Они ждали. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в минуты, минуты — в часы. Михаил сжимал в руке артефактный фонарь, чувствуя, как от напряжения свело пальцы. Где-то вдалеке завыла собака, кто-то выругался, грохнула дверь.
А потом раздался тихий, едва слышный скрип — Сыч открыл черный ход.
Кнут двинулся первым — широко, размашисто, но без единого звука. Боярышников за ним. Михаил перевел дыхание и двинулся следом.
В подъезде воняло чем-то тяжелым, затхлым, как воняют места, где люди давно забыли, что такое чистота и совесть. Михаил прижался к стене, когда раздался глухой удар, всхлип, и снова тишина.
—Посвети немного, — услышал слуга и повернул артефакт. Фонарь слабо осветил грязную лестницу, площадку и раскрытую дверь квартиры, где на полу лежал первый караульный, скрученный веревкой, с кляпом во рту. Второй замер у стены, глядя на Кнута белыми от ужаса глазами, пока Федор ловко заламывал ему руки за спину. Рядом с ними уже возился Сыч, помогая связывать пленника.
Осмотрев две комнаты, мужчины не обнаружили Ваню. Неудивительно, что пришлось подниматься на второй этаж, где Сыч уже замер у двери. Михаил слышал, как поскрипывали ступени под их тяжестью, а кулаки сами собой сжимались в ожидании драки.
Наверху их ждали.
Кнут знаком велел прижаться всем к стене, пока Сыч возился с замком. Затем все сделали шаг назад, прислушиваясь. Тихо. Даже слишком. Кнут резко распахнул дверь, и тут же на него набросился здоровенный детина с обломком трубы в руках. За ним маячили еще двое с ножами наголо.
Михаил не успел увидеть, кто ударил первым. В следующий миг все смешалось: крики, шум. Штырь с трубой бросился на Кнута, но тот ловко ушел в сторону, поднырнул под руку и с такой силой саданул бандита в челюсть, что тот отлетел к стене, с грохотом обрушив полку с посудой. Они вдруг все ввалились в темную комнату.
Двое с ножами кинулись на Боярышникова, но Федор встретил их артефактным фонарем — яркая вспышка на секунду ослепила нападающих, и охранник с легкостью выбил оружие из их рук, скрутил одного, а второго сбил с ног подсечкой. Михаил тут же прижал мерзавца к полу, а Сыч связывал его руки веревкой. В это время Федор справился со своим, а Кнут вырубил Штыря, и тот рухнул с таким грохотом, что стены вздрогнули.
Тяжело дыша, мужчины оглядывали комнату, которую Михаил осветил фонарем. Возле окна— стол, на котором грязные тарелки с остатками еды и четыре кружки, сломанный стул в углу, облезлый диван у стены, кушетка и… закрытая дверь. Сыч указал на нее, и Кнут кивнул. Стало ясно, что Косой, пока была драка, затаился в комнате вместе с Ваней.
—Что теперь? — выдохнул Михаил. Он боялся даже представить, что в этот момент испытывает пацаненок.
—Только не вмешивайтесь, я сам буду говорить с мерзавцем, — жестко произнес Кнут, наблюдая, как Сыч ловко вскрывает замок. Наконец тот щелкнул, дверь распахнулась, и Михаил увидел Ваню.
Мальчик стоял у стены рядом с окном, бледный, в одной рубахе, босой. За спиной у него нависал Косой, приставив к горлу ребенка длинный, узкий нож.
—Стоять! — крикнул бандит, и все замерли. — Шаг вперед — и я его порешу.
—Не смей, ублюдок, — Михаил чувствовал, как голос срывается на хрип.
Косой перевел на него цепкий черный взгляд. Так смотрят те, для кого чужая жизнь ничего не стоит.
—А, это ты, — протянул бандит. — Жив, значит.
А потом впился глазами в Кнута с такой ненавистью, что Михаил невольно повел плечом.
—Кнут, — голос Косого прозвучал сипло. — А я слышал, тебя из сыска поперли. Думал, ты теперь в стороне.
Кнут усмехнулся, поигрывая тяжелыми кулаками:
—Поперли. А я вот решил старые долги собрать.
Ваня смотрел на Михаила широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Он не плакал, только губы дрожали, и весь он трясся мелкой дрожью.