Страница 40 из 86
Он был прав. От этого здания веяло не уютом и покоем, а силой. Древней, суровой, непреклонной силой, которая не прощает слабости.
Мы вошли внутрь, и я замерла на пороге, пораженная величием. Высочайшие своды терялись в полумраке, колонны уходили ввысь, словно стволы каменных деревьев, а в приглушенном свете паникадил тускло поблескивали иконы. Где-то в глубине собора мерцали огоньки свечей. Тишина здесь была особенной, давящей на уши. Молчаливые люди смиренно молились у ликов святых, выпрашивая у Творца милость. Вот и я пришла просить… А кто-нибудь хоть раз приходил в храм, чтобы поделиться радостью, поблагодарить Отца нашего? Или мы вспоминаем о Нем, лишь когда нам требуется его помощь?
Я сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в лики святых. Григорий Львович остался у входа, видимо, из уважения к моему желанию побыть одной. Подошла к подсвечнику. Он стоял у массивной колонны, покрытой фресками, которые почти стерлись от времени — только руки святых еще тянулись куда-то из темноты. Подсвечник был чугунный, кованый, с множеством ячеек, где догорали и теплились тонкие восковые свечи.
Служка, сухой старичок в темном подряснике, протянул мне свечу — тонкую, длинную, чуть желтоватую. Я взяла ее и поднесла к соседней, уже горящей, и огонь лизнул фитиль, разгораясь. Пламя отражалось в золоте окладов, играло бликами на темном дереве, и я вдруг почувствовала, как кулон на груди отозвался тихим теплом. Мы с огнем — одно целое. Даже здесь, в святом месте. Я поставила свечу в свободное гнездо и замерла, глядя, как пламя выравнивается, успокаивается, начинает гореть ровно и ясно. Кулон на груди пульсировал ровно, словно подбадривал: «Ты обязательно справишься».
—Редко кто ставит свечи с такой задумчивостью, — раздался за спиной тихий голос. — Обычно люди или торопятся, или плачут. А ты смотришь на огонь, будто разговариваешь с ним.
Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял пожилой священник в простой рясе с худым аскетичным лицом и внимательными темными глазами, в глубине которых горел какой-то странный, почти болезненный огонь. Седые волосы выбивались из-под клобука, длинная борода касалась груди. Он смотрел не на меня — на свечу, которую я поставила. Но я явно ощутила исходящую от священника опасность. Кулон предупреждающе завибрировал, и я еле сдержалась, чтобы не прикоснуться к нему.
—Вы наблюдательны, отче, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Я просила огонь помочь мне, чтобы Творец услышал меня.
Священник перевел взгляд на меня, и я ощутила, как этот взгляд проникает куда-то глубоко, в самое нутро, будто пытается прочитать мои сокровенные мысли.
—Творец не дает испытаний сверх сил, — он говорил тихо, но чем дольше он говорил, тем сильнее становилось мое желание покинуть храм. Но я заставила себя стоять на месте. — В старых записях говорится, что огонь — это образ Творца, дарующий жизнь и забирающий ее… Мир сложнее, чем кажется, дочь моя, — священник улыбнулся. — Иногда то, что мы считаем испытанием, на самом деле — дар. Но не все способны это понять, оттого многие падают еще в начале пути. И потом не могут различить разницу между благословением и проклятием. Огонь способен уничтожить наш мир. Поэтому нам не стоит забывать о «Молчаливой Пустоши» и «Пламени Гордыни».
Отчего-то стало нехорошо от этих слов. Словно священник меня предупреждал или… Угрожал? Тут к нам подошел служка, и я услышала его шепот:
—Архиерей Валериан, вас ожидают.
У меня внутри все похолодело. Архиерей. Один из высших церковных иерархов. И от него исходит такая явная, почти осязаемая угроза. Мог ли он состоять в Братстве? Вполне. Архиерей взглянул на икону Творца, осенил себя знамением и ушел, даже не посмотрев в мою сторону, а я бросилась прочь из собора. Григорий Львович, увидев мое лицо, встревоженно подался вперед.
—Алиса? Что случилось? Ты белая как мел.
—Едем, — только и сказала я, хватая его под руку и увлекая к карете. — Быстрее. Пожалуйста, быстрее.
Только в карете, когда лошади тронулись и собор остался позади, я позволила себе перевести дух. Кулон на груди все еще горел — нестерпимо, предупреждающе. Руки дрожали, и я никак не могла их успокоить.
—Алиса, ради Творца, что там произошло? Тебе что-то сказал священник? — Григорий Львович смотрел на меня, нахмурив брови.
—Там… — я сглотнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Ничего. Священник дал мне… напутствие, а я не ожидала и… испугалась.
До гостиницы мы ехали молча. Каждый думал о своем. Я — о том, как холодно смотрели глаза архиерея, когда он говорил со мной. Кулон пульсировал ровно, успокаивающе. Но впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
Вернувшись в гостиницу, мы застали отца и дядю Якова в приподнятом настроении. Встреча с Третьяковым прошла на удивление удачно — купец предложил несколько вариантов поставок по ценам даже ниже, чем у Фролова, и обещал уладить все формальности в кратчайший срок.
—Алиса, еще пара дней — и домой! — радостно объявил отец, обнимая меня. — Ты только представь: все налаживается!
—Да, папенька, — улыбнулась я, пряча тревогу за улыбкой. — Все налаживается.
Отобедав, мы разбрелись по комнатам отдохнуть перед предстоящим ужином у княгини.
* * *
В «Трактире Ветра» царило оживление: постояльцы возвращались после деловых встреч, в общем зале звенела посуда, пахло жареным мясом и сдобой. Воронцов после напряженного рабочего дня поднимался на второй этаж. Мысли об Алисе и ее кулоне не отпускали его. Он постучал в дверь апартаментов Горских, все еще раздумывая, как предупредить ее.Открыл Журин — .хмурый, настороженный, но при виде князя он посторонился.
—Ваше сиятельство, — козырнул он и пропустил гостя внутрь.
В гостиной тихонько шумели артефакты и горели лампы, мягко освещая комнату. Алиса стояла у окна и повернулась, когда князь вошел. Девушка была уже готова: в новом тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, волосы убраны в изящную причёску, на шее нитка жемчуга искусно отвлекала от тонкой золотой цепочки, на которой, видимо, висел кулон, прятавшийся под корсажем.
—Князь, — Алиса присела в легком реверансе, и в глазах ее мелькнуло то особенное выражение, которое Максим уже научился различать: настороженность, ожидание и ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. — Вы немного раньше.
—Решил не заставлять вас ждать, — Воронцов поклонился, окинул взглядом комнату. — А где Арсений Петрович?