Страница 18 из 86
Глава 7
Холодный осенний дождь, больше похожий на изморось, застилал улицы Веретьева серой пеленой. Михаил, закутавшись в поношенный солдатский плащ, двинулся вслед за телегой, держась на почтительном расстоянии. Городок постепенно оживал: из ворот выезжали купцы на рыдванах, на перекрестках звенели бубенцы почтовых троек, разносчики с лотками спешили занять лучшие места на площади. Молочник, не оборачиваясь, вел свою замызганную клячу размеренным шагом, будто и вправду занимался обычным делом — развозом товара. Но Михаил, пригнув голову и нахлобучив фуражку поглубже, уже не сомневался: этот «Митька» был профессионалом. Он дважды менял маршрут без видимой причины, делал крюки по глухим переулкам, где даже магические фонари-светляки были погашены, и лишь потом возвращался на основные улицы. «Чистит хвост», — мысленно отметил слуга. Только тот, кто всерьез боится слежки, поступает именно так.
Наконец, телега свернула на Проселочный проспект, затем в узкий переулок, зацепила бедный район и остановилась у невзрачного потемневшего от сырости деревянного двухэтажного здания с потемневшей от сырости древесиной и конюшней во дворе. Михаил замедлил шаг, пристроившись у стены соседней лавки кожевника, откуда открывался хороший вид на ворота. Он видел, как молочник спрыгнул с телеги, огляделся, словно оценивая обстановку, и повел лошадь в конюшню. Через некоторое время он вышел и скрылся внутри дома.
Михаил почувствовал, как под грубой тканью рубахи зашевелился старый солдатский амулет — простой медный треугольник, слабо греющий в присутствии сглаза или дурных намерений. Слуга понимал, что идти внутрь — безумие, но и уходить нельзя. Придется задержаться.
Время тянулось мучительно медленно, мелкий дождь продолжал моросить, настойчиво заливая дорогу, превращая ее в грязное месиво. Промозглая сырость давно просочилась через плащ, и Михаил почувствовал, как ноги начинают затекать от холода и неподвижности. Прошло около получаса, когда из дома вышли двое мужчин: молочник и высокий длинноносый незнакомец, сутулый, в длинном черном плаще и цилиндре. Они коротко о чем-то переговорили и разошлись. Молочник направился в конюшню, а высокий быстрым шагом двинулся к угольному району, где находились купеческие склады.
Перед Михаилом встал выбор: продолжать слежку за молочником или рискнуть пойти за длинноносым, который явно был рангом выше и, возможно, вел к более важной цели. Слуга колебался недолго. Молочник — мелкая сошка, исполнитель. А вот тот, кто отдает приказы… Именно его нужно было выследить.
Михаил, стараясь бесшумно ступать по мокрой булыжной мостовой, двинулся вслед за длинноносым. Тот, не оглядываясь, уверенно петлял по узким, грязным переулкам угольного района, где воняло дымом, древесиной и нищетой. Наконец он свернул за угол, за которым тянулись длинные, низкие каменные склады. Здесь вовсю шла работа. Грузчики с нагруженными тележками подвозили коробки к повозкам. Грохот колес и отрывистые окрики надсмотрщиков создавали прикрывающую шумовую завесу.
У одного из складов, с вывеской «Фролов и К», длинноносый остановился. Дверь мгновенно приоткрылась, словно гостя уже ждали, и так же быстро захлопнулась за его спиной.
Слуга затаился за углом соседнего склада, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Склады Фролова. Все сходилось. Купец первой гильдии, бывший компаньон Арсения Петровича, оказался связан с этими темными личностями. Значит, финансовое давление на мастерскую, козни с поставками, шпионаж за Алисой Арсеньевной — все это нити одной паутины, и Фролов был одним из пауков в ней. Сделал вывод Михаил.
Он простоял в засаде еще добрый час, пока промозглый холод не начал пробирать до костей, но дверь больше не открывалась. Длинноносый продолжал оставаться внутри. Михаил понимал, что проникнуть на охраняемый склад, да еще, возможно, защищенный артефактами, он не может. Главное — он узнал имя врага: Фролов.
Тихо, крадучись тенью, Михаил покинул территорию складов. Нужно было срочно предупредить барышню. Но как рассказать обо всем, чтобы она, и без того несущая тяжелую ношу, не взвалила на себя еще и лишнюю тревогу? Хотя он заметил, что Алиса Арсеньевна… изменилась. Стала более серьезной, что ли. Возможно, выдержит. И как быть с Парашей? Девушка явно была запугана и работала на этих негодяев под принуждением. Ее тоже нужно было вытащить из беды, но сначала — обеспечить безопасность хозяйки.
Михаил шел обратно быстрым шагом, и тяжелое, нехорошее предчувствие сжимало грудь тугим обручем. Гроза, которую он давно чувствовал, уже не просто сгущалась на горизонте. Она была здесь, на этих самых улицах, и первая молния могла ударить в дом Горских в любой момент.
* * *
Параша металась по своей каморке, как затравленный зверек. Скомканная записка, переданная утром молочником, жгла ее ладонь, словно раскаленный уголь. Она развернула ее дрожащими пальцами, вглядываясь в корявые, наспех нацарапанные строчки: «Внимательно посмотри на рисунок. Такой кулон?». А ниже — рисунок карандашом: каплевидный камень, а внутри… песок.
Слезы жалости к себе и ярости от бессилия подступили к горлу. Она рассказала «молочнику» про кулон, предала Алису Арсеньевну. А он продолжал ее мучить, требуя все больше. И где гарантия, что Ванюша жив? Что они его нубили в первую же неделю?
Параша чувствовала, как истерика накрывает ее с головой. Хотелось кричать, выть, потому что держать все в себе уже не было мочи. Внезапно в памяти всплыло твердое, спокойное лицо Юрки. Его слова: «Мы его найдем. Обязательно». И тот короткий, неумелый поцелуй, от которого земля ушла из-под ног.
«Нет, — с отчаянием думала Параша, беспорядочно складывая чепцы в саквояж. — Не могу. Не поеду». В ушах все еще звенели слова Алисы Арсеньевны, сказанные утром перед ее поездкой в мастерскую: «Собери вещи, завтра выезжаем». Как она уедет? Что будет с Ванюшкой?
Но как отказать барышне? Под каким предлогом? Заболеть? Притвориться? Сердце колотилось, как птица в западне.
Она схватила записку, чтобы разорвать ее, но остановилась. Стук в дверь каморки заставил ее вздрогнуть. Негромкий, но настойчивый.
— Параша? Собираешься? — голос Михаила.
Девушка замерла на мгновение, а затем судорожно сунула записку в карман саквояжа и, глубоко вздохнув, открыла дверь.