Страница 73 из 111
Поздно ночью Алексей, Владимир и Дилье, до глаз закутанные в епанчи, сидели на берегу Невы за Малоохтинской слободой. Мерно, убаюкивающе плескали волны, и слышалось, как неподалёку в карете мается Данила — вздыхает, что-то невнятно шепчет, должно быть, молится.
По счастью, вечер выдался пасмурным и дождливым, так что по берегу ни с Литейной, ни со слободской стороны никто не бродил. Рано стемнело, затянутое низкими облаками небо было хмурым, и саженей с десяти всё тонуло в серой полумгле.
Наконец, послышался плеск воды под вёслами и скрип уключин. Алексей и Владимир сбежали к самой кромке берега. Из сумрака надвинулось тёмное пятно неясных очертаний, которые вскоре оформились в силуэт лодки и двух фигур в ней.
Плоскодонка ткнулась носом в песок, из неё выпрыгнул Грюнштейн, а следом тяжело вылез Филипп. Алексей и Владимир по очереди обняли его. План действий был определён заранее: решили, что Филипп, Владимир и Дилье отправятся в имение, а Алексей вернётся в Петербург. Так что прощаться долго не пришлось.
— Всё, князь, — Алексей с усилием запрыгнул в лодку, слабость давала себя знать, — теперь сиди в своей деревне и носу оттуда не высовывай. Ты единственный, кого могут признать фискалы. Те, что нас с Володей видели, уж никого не опознают.
— Я приеду, как только рука заживёт, — крикнул вслед Владимир.
— Не торопись, пускай все угомонятся. Теперь Ушаков город навыворот перелицует — шутка ли, столько агентов зараз уложили! — отозвался Грюнштейн и взялся за вёсла.
Из Алексея нынче гребец был неважный, и он просто сидел, прикрыв глаза. Его лихорадило, мозглый ночной туман, казалось, заползал за ворот кафтана и ледяными струйками стекал по спине и груди. Пётр легко взмахивал вёслами, быстро и бесшумно пересекая спокойную, чуть взъерошенную дождём речную гладь. Наконец, лодка ширкнула днищем о песок, из тумана выступил дворец, весь в сиянии огней. Из открытых окон неслись нежные звуки виол.
Грюнштейн провёл Алексея в одну из задних комнат, куда не заходили гости, и вышел. Тот прилёг на канапе. Музыка сюда почти не доносилась, за открытым окном шуршал расходившийся дождь, пахло свежей травой — должно быть, косили недавно.
Вскоре появились Лесток и Разумовский.
— Вы родились в рубашке, сударь, — пробормотал Лесток, осматривая рану. — Ежли бы шпага прошла на два вершка правее, вас бы уж не было в живых.
И вновь Алексей испытал странное déjà vu, от которого спину осыпало колючими мурашками. Всё это уж было: тёмная чужая комната, хмурый лекарь, осматривающий рану, и эти самые, буквально повторённые буква в букву, слова. От мистического ужаса шевельнулись на затылке волосы. Он сердито дёрнул плечами, с усилием отгоняя ледяную жуть.
Обработав рану и мелкие порезы, Лесток наложил повязку и ушёл.
— Я твой вечный должник, Алексей Фёдорыч. Твой и твоих друзей. — Розум обнял его так осторожно, точно Алексей был старинной вазой китайского фарфора — видно, рану потревожить боялся. — Кабы не вы.. даже думать про то не могу..
Он помог Алексею переодеться в сухую чистую одежду, и оба незаметно присоединились к гостям. Часа через три Алексей и Пётр вместе с другими гвардейцами отправились в казарму. Если фискалы и следили за дворцом Елизаветы Петровны, вряд ли им удалось понять, что при разъезде гостей оказалось на одного больше, чем прибыло.