Виват Елисавет.

Глава 13. Война

Владимир и его спутники добрались до имения без происшествий.

Филипп отправился в Добряницы, надеясь скрыть своё состояние от Элен, — та жила в родительском доме и в имении мужа почти не появлялась.

Дилье поселился у Владимира. После того как он вмешался в ход битвы и спас бывших учеников, как-то даже и речи не шло о возвращении в прежнюю жизнь. Заколов людей из Тайной канцелярии, француз перешагнул межу закона и незримо стал по одну сторону со своими питомцами, сделавшись для них другом и близким, почти родным человеком. Чувствуя это единство, Владимир подробно рассказал ему о делах, в которых они принимали участие.

Тот выслушал внимательно и серьёзно.

— Я француз, — сказал он, когда Владимир закончил, — и мне нет дела до того, кто сидит на вашем престоле. Но мне нравитесь вы и ваши друзья, кроме того, я люблю приключения и мало дорожу своей шкурой. Так что, ежели сочтёте возможным принять меня в ваш авантюр, буду рад соучаствовать!

Пока у Владимира заживала рана, времени даром не теряли. Дилье с прежней дотошностью принуждал его ежедневно фехтовать, держа шпагу в левой руке и не делал скидки на ранение.

— Я скверный учитель! — сокрушался он. — Моя небрежность, непростительная, глупая небрежность едва не стоила вам жизни! Я же почти не тренировал вас в фехтовании левой рукой. А ведь противнику гораздо труднее совладать с тем, кто держит оружие в левой руке!

И вновь они упражнялись целыми днями. Филипп, едва рана как следует зажила, тоже присоединился к тренировкам.

Дилье был недоволен.

— Господа, — сетовал он, — вы растеряли всё ваше умение! Это никуда не годится! Фехтование, как любое искусство, требует каждодневных тренировок! Хотя бы часа по два в день, но надобно заниматься.

* * *

Вечером, в день приезда, у Владимира и его гостя состоялся странный разговор. Они сидели в гостиной за бутылкой венгерского, из окна тянуло сыростью, ветер чуть шуршал в мокрых ветвях, и с листьев время от времени срывались тяжёлые крупные капли.

— Вы очень изменились, граф, — сказал вдруг Дилье. — Раньше у вас внутри будто факел пылал, а теперь лишь редкие искорки изредка вспыхивают..

И Владимир заговорил о Соне, в первый раз за прошедший год произнося вслух её имя. Слова лились неудержимым потоком, как река, прорвавшая запруду. Он не мог остановиться, обнажал даже самое сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, и отчего-то не чувствовал стыда. Должно быть, стыду просто не осталось места в вывернутой наизнанку душе, корчившейся от боли.

Симон де Дилье слушал внимательно. Горячие чёрные глаза, обычно светившиеся задором, теперь смотрели серьёзно и печально, и Владимир был благодарен ему за этот взгляд.

— Какой вы счастливый человек, Владими́р, — проговорил француз грустно, он произносил имя графа с ударением на последний слог.

Владимир решил, что ослышался.

— От моей Мари не осталось ничего.. Я бы, верно, полжизни отдал за то, чтобы у меня был сын. Её сын..

В голосе Дилье прозвучала такая му́ка, что у Владимира перехватило горло. Дилье поднялся и отошёл к окну. Отвернувшись, долго глядел на сад, занавешенный кисеёй дождя. Когда заговорил вновь, голос звучал уже ровно, но тускло и бесстрастно.

— Она умерла от оспы, — не оборачиваясь, произнёс он, — у меня на руках. Как же я мечтал тоже заболеть! Не думал, что смогу жить без неё.. У нас говорят: «Время врачует даже тяжёлые раны». Неправда, не врачует. С тех пор минуло почти десять лет. А боль так и не притупилась. И эта боль будет со мной всегда..

Я изменил свою жизнь. Всю. Имя, нрав, род занятий, даже обличье.. Я уехал из Франции.. У меня были женщины, и не одна, но это всё происходило с другим человеком.. Жермон де Дилье умер вместе с Мари Дюран.

Вам тоже придётся научиться жить с этим. Но вам проще — у вас есть сын.

Наутро после странного разговора Владимир зашёл в детскую. Ефросинья, нянька малыша, бросилась навстречу:

— Барин! Как хорошо, что вы воротились! Гляньте! Он ходит!

Серьёзный щекастый бутуз стоял, ухватившись пухлой ручкой за люльку.

— Никитушка, — позвала женщина, — поди сюда, соколик!

Покачиваясь на непослушных ножках, ребёнок медленно и неуверенно пошёл к ним. Он сосредоточенно глядел себе под ноги и, верно, от этого подошёл не к няньке, а к Владимиру. Остановился перед ним, поднял голову, покачнулся. На графа уставились большие, серо-голубые глаза в густых угольно-чёрных ресницах. Сонины глаза..

Лицо Владимира дрогнуло, точно судорога свела скулы, стянула губы. Он опустился перед сыном на корточки, напряжённо и остро всматриваясь в детское личико.

— Здравствуй.. — С усилием разлепив сведённые губы, Владимир сглотнул образовавшийся в горле ком и протянул ребёнку ладонь.

Крошечная ручка тут же ухватилась за палец, и от этого прикосновения растаяла вдруг ледяная игла, засевшая в сердце после вчерашнего разговора.

— Я рад, что ты у меня есть, — по-французски выговорил Владимир, глядя в серьёзные Сонины глаза, и мальчик улыбнулся ему его собственной озорной улыбкой.

* * *

Алексей оправился на удивление быстро. Его рана по выражению Грюнштейна зажила, как на дворовом кобеле, и даже от полкового лекаря её удалось скрыть.

Вопреки опасениям цесаревны, Ушаков в её доме больше не появлялся и вообще никак не докучал. Слухов о происшедшем не ходило, и даже всеведущие Шварц и Грюнштейн не знали никаких подробностей. И вскоре жизнь потекла по привычному руслу — шли своим чередом полковые затеи: караулы, манёвры, в августе собирались выехать на учения в полевые лагеря. В Смольном Алексей стал бывать чаще. Во-первых, пережитые вместе опасности сблизили его с Розумом и самой Елизаветой, а во-вторых, оставшись один, без семьи и друзей, он попросту тосковал.