Страница 53 из 111
— Посмотрите, ваше сиятельство, какое чудо! Иранский муаровый атлас. Полюбуйтесь, какой восхитительный оттенок! Словно тень далёкого леса сквозь пелену дождя.. А как играет муар! И ещё тончайший батист! Из него выйдут самые изысканные рубашки.. Нет ничего более приятного для тела, чем батист!
— О, фрау Феерман, вы просто волшебница! — Княгиня всплеснула тонкими руками. — Вчера, воротясь от вас, я как раз вспомнила, что забыла посмотреть полотно для нижних юбок и рубашек. Глаша, — окликнула она горничную, жадно глядевшую на ткани, — сбегай позови Лизу.
И сердце Матвея заскакало весёлым стригунком[3].
Когда девка вышла, княгиня заговорщицки взглянула на Маргарету.
— Я хочу предложить вам маленький обман: вы скажете моей сестре, что ткань стоит вдвое меньше той цены, что вы за неё хотите, а я пришлю вам разницу с горничной. Согласны?
— Как будет угодно вашему сиятельству. — Маргарета поклонилась.
Порецкая просияла.
Скрипнула дверь, Матвея обдало лёгким движением и шелестом ткани, и сердце словно в колодец ухнуло — ушло в студёную воду, а через миг птицей вылетело наружу, с размаху ударившись в грудную клетку, так что пришлось прижать ладонью, чтобы удержать.
Она его не заметила, и Матвей мог вдоволь пожирать глазами стройный стан, горделиво поднятую головку, нежную шею, обрамлённую заколотыми на затылке локонами. Как хорошо, что она на него ни разу не взглянула! Утонув в её глазах, он мог совершить какую-нибудь глупость, упасть перед ней на колени, к примеру.
Как жаль, что она на него ни разу не взглянула! За её взгляд, он отдал бы десять лет жизни, если у него столько имелось. А за неимением — всю, что есть..
Матвей вздрогнул, поймав на себе тревожный взгляд Маргареты, и с усилием опустил глаза.
В будуаре же началась привычная женская канитель — подсчёты, сколько полотна надо на рубашку, да сколько рубашек, да сколько нижних юбок, да каких кружев на отделку. Матвей не прислушивался к разговору, лишь смотрел на Лизу, любуясь каждым движением, внимая, будто музыку, звуки её голоса.
Когда, наконец, дамы обо всём договорились — княгиня решила купить целиком обе штуки, и атлас, и батист, — дверь в будуар открылась, и в комнату вошли двое: высокий красивый мужчина одних с Матвеем лет и капрал Преображенского полка Павел Егупов.
* * *
[2] Брокатель — лёгкая и изящная шёлковая ткань с небольшими золотыми или серебряными букетами, оттененными иногда цветными нитками.
[3] Стригунок — жеребёнок-подросток, в возрасте около года.
* * *
За окном валил снег. Густая, плотная стена мохнатых хлопьев. На крыльце в четверть часа вырос небольшой сугроб, а снежный парад, кажется, и не думал заканчиваться. Во флигеле было темно, не топлено, пахло пылью и воском. Надо было взять лопату, идти расчищать крыльцо и дорожки, но не было сил даже пошевелиться. Словно навязчивый дурной сон, проносились в голове Матвея события минувшего дня, отдаваясь знакомой болью в наливавшемся тяжестью виске.
— Филипп! — Княгиня бросилась к вошедшим и звонко расцеловала обоих: сперва высокого красивого господина, с нежностью смотревшего на неё, а потом и Егупова.
Матвей удивился — оказалось, что князь Порецкий вовсе не старый сластолюб, охочий до юных прелестниц, а молодой темноглазый мужчина с тонкими чертами и приятной улыбкой.
— Алёша, — повернулась княгиня к Егупову, — твоя жена, сдаётся мне, решила похоронить себя в четырёх стенах! Она отказывается выезжать со мной в гости, не желает шить новые платья и вообще, кажется, забыла, что у вашего сына есть нянька. Ты должен повлиять на неё!
В первое мгновение сердце Матвея подпрыгнуло от радости — вот оно: Алёша! Он всё угадал верно! И лишь в следующую секунду смысл сказанного дошёл в полной мере. Жена? Какая ещё жена? О ком она тараторит?
Впрочем, даже если бы княгиня вообще не сказала ни слова, места сомнениям и разночтениям всё равно бы не осталось. Едва Егупов вошёл в комнату, глаза его и Лизы соединил такой взгляд, что у Матвея болезненно стиснуло грудь. В этом взоре было столько горячей, почти осязаемой страсти, обжигающей, как пролившийся на пальцы воск, что присутствующие мгновенно ощутили себя лишними. Даже княгиня, которой чувство такта, похоже, было неведомо, смущённо отвела взгляд.
Матвей стоял оглушённый. Сын? У Лизы есть ребёнок? Она сама жена Егупова? Или как там его.. Ладыженского?
— Я постараюсь, — ровно ответил княгине капрал, продолжая глядеть на Лизу. Та подошла, поцеловала в щеку князя, а Егупову протянула руку. Он поднёс пальцы к губам.
И вновь Матвея словно кипятком окатило — обычный жест учтивости в исполнении этих двоих дышал желанием, упоением и чувственностью. Обострённое странным болезненным позывом восприятие отметило, как сжались его пальцы, как смягчился жёсткий контур губ, касаясь нежной кожи запястья, как дольше на несколько мимолётных мгновений, чем предлагала обычная галантность, задержалась прижатой к губам рука. И как кисть её едва заметным движением погладила его ладонь.
— Ты занята? — Он смотрел ей в глаза, и в луче её взгляда ледяная, как январский вечер, синева, подтаяла, налилась солнцем и зноем, плеснула тёплой морской волной.
— Мы уже закончили. — Матвей впервые видел, как она улыбается, и внутри всё мучительно сжималось от осознания, что улыбается не ему. — Еля, мы пойдём.
Это «мы» из её уст ударило Матвея, как кнут в руке Фёдора Пушникова — резко, мучительно, обжигающе и безнадёжно.
Глядя на закрывшуюся за Лизой и Егуповым дверь, Матвей не сразу услышал голос Маргареты — когда очнулся и взглянул, та смотрела внимательно и пристально.
— Матис, — повторила она и видно было, что не в первый раз, — спускайся и жди меня в передней. Я должна снять мерки.
Всё так же не видя ничего вокруг, Матвей вышел из будуара и двинулся к лестнице. Одна из дверей шевельнулась, тронутая сквозняком, должно быть, была прикрыта неплотно, и до Матвея донёсся приглушённый звук голосов. Зачем-то он остановился и потянул колеблемую створку. Комната тонула в сумраке зимнего дня, глядевшего сквозь забрало опущенных портьер, и заботливым полумраком укутывала две фигуры, прильнувшие друг другу в страстном объятии. Чуть слышный шёпот, звук поцелуя, шелест ткани.
— Алёш, ну что ты делаешь! А если войдёт кто?
— И что с того? Я не могу обнимать собственную жену, где мне захочется?