Страница 46 из 111
Глава 9. Грёзы юности
В казармы вернулись к полудню изрядно продрогшие. По случаю праздника было приказано налить всем водки. В трапезной, разгорячённые шкаликом, раскрасневшиеся солдаты оживлённо переговаривались.
— А слыхали, братцы, что сегодня во дворце приключилось? — проговорил Никита Зубов, глаза его блестели не то от спиртного, не то от возбуждения. — Когда присягу новой правительнице приносили? Говорят, цесаревна Елизавета Петровна подошла к Великой Княгине, чтобы поздравить, но не успела и слова сказать, как герцогиня Брауншвейгская вдруг споткнулась на ровном месте, да и рухнула перед Елизаветой на колени!
Вокруг зашумели, поднялся нешуточный гвалт. Сидевший напротив Алексея Пётр Грюнштейн перегнулся через стол и шепнул, глядя ему в глаза:
— Может быть, это знак свыше? И Елизавете предстоит править, а Брауншвейгская фамилия поклонится ей, как снопы Иосифу Египетскому[1]?
Алексей ничего не ответил, но взгляда не отвёл, и Пётр улыбнулся ему заговорщицки.
В честь присяги в полку было объявлено два дня выходных. Алексей испросил у ротного увольнение и отправился в Торосово.
* * *
[1] Иосиф, любимый сын библейского праотца Иакова, однажды увидел сон — будто снопы его братьев поклонились его снопу. За что был продан братьями в рабство, однако, не погиб, а возвысился при дворе фараона, и в конечном итоге братья пришли к нему на поклон, как и было обещано вещим сном.
* * *
— Вот это дела.. — Матвей быстро взглянул на Прохора Петровича. — И что же теперь будет?
— А ничего не будет, — фыркнул Прохор. — Тепереча Бирона допрашивать станем и весь сказ. Ушаков уже убыл.
— Куда? — не понял Матвей.
— В Шлиссельбург. Герцог нынче там пребывает. Кононова с собой взял..
В голосе Прохора послышались раздражение и обида. Оно и понятно. Раз шеф Тайной взял с собой Михайлу Фёдоровича, значит, назначение его на секретарскую должность — вопрос решённый.
— А у нас, Матюха, нынче работы будет цельный обоз. Да такой, что отродясь не видали..
Прохор пошарил в ящике стола, вытащил ключ и встал.
— Чаю, в Москву ехать придётся, в архив. Шутка ли, столько дел перелопатить надобно..
Матвей ничего не понял. Куда ехать, зачем? Чего лопатить? Что за работа? Однако по опыту знал: когда Прохор не в духе, с расспросами лучше не приставать — только молчать и внимательно слушать. Отсутствие интереса действовало на начальника, как звук балалайки на учёного медведя — вроде и неохота плясать, а лапы сами двигаются.
Словно подтверждая его мысли, Прохор зыркнул исподлобья и свирепо стукнул крышкой медной чернильницы.
— Ну, чего молчишь, бровями дёргаешь? Говорю вот — не знаю, как справляться станем.. Благоверная государыня княгиня повелела в честь своего регентства амнистию учинить, особливо по первым двум пунктам кто осуждён был. Сыскать, и кто жив, из Сибири да монастырей воротить.. Так что айда в архив — в первую голову посмотрим, какие там дела есть, что в Москву не отправили..
Остаток дня провели в местном архиве — одном из казематов Иоанновского равелина, где хранились недавние и самые важные дела. Только тут Матвей понял, что ввергло Прохора Петровича в такую досаду — милосердное повеление великой княгини представлялось почти невыполнимым. Ибо чуть не половина приговоров содержала формулировку: «Послать осуждённого в отдалённый Сибирской губернии острог, где содержать под крепким караулом, а дабы о нём никому известно не было, то имя и фамилию ему переменить». И не указывалось ни место, где содержался несчастный, ни его новое имя.
Заваленный горой пыльных, мелко исписанных бумаг, о своём намерении поговорить с Ушаковым Матвей вспомнил лишь поздно вечером. Впрочем, Андрей Иванович в присутствии так и не появился.
«Ладно, — подумал Матвей, — завтра доложу..»
Однако ни на следующий день, ни позже Ушаков в канцелярию не являлся, проводя дни в Шлиссельбурге в обществе опального герцога.
* * *
— Бирон арестован?! — Филипп вытаращил на Алексея глаза.
— Прошлой ночью. Арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Теперь правительницей и регентом при малолетнем императоре — Анна Леопольдовна, герцогиня Брауншвейгская.
— Вот это новость! За неё сто́ит выпить!
Филипп достал бутылку и налил в бокалы темно-рубиновую жидкость. Они чокнулись, Алексей пригубил вино.
— Но как? — Глаза Филиппа блестели. — После назначения его регентом, я полагал, он ещё много лет будет прыщом на гузне у всей России торчать.
— Бирон сам виноват — зарвался. Он и всегда-то замашлив был: без подношения на просителя и не взглянет, а нынче и вовсе решил, что стал царём всероссийским и ему всё дозволено. Говорят, на Анну с Антоном, как на холопов орал, только что по щекам не лупил. И при всяком случае грозился, что вышлет их в Брауншвейг. Этак себя держать можно, коли у тебя приверженцев легион. У Бирона же кроме лизоруков, что вокруг лестились, никого. Ни в армии, ни в гвардии. Даже измайловцы[2] — и те против него, даром, что через одного курляндцы. Так что Миних легко всё провернул. Говорят, охрана бироновская к нему едва не с лобзаниями кинулась, когда они в дом к герцогу пожаловали.
— И что теперь?
— Бирон в крепости. Ждёт суда. Памятуя об участи Артемия Волынского[3] и его конфидентов, полагаю, многие слёзы Бирону сполна отольются.
— А ты? — Филипп быстро взглянул на Алексея.
— Я? Я присягал нынче Анне Леопольдовне. Знаешь, не оставляет меня мысль, что теперь я стану клятвопреступником. — Алексей вздохнул.
— Но ты ведь и прежде присягу преступал, и тебя это не смущало. Ты же присягал в своё время Анне Иоанновне? И Бирону..
— Анне я не присягал. Я же так и не аттестовался в академии. Соответственно, ни чина не было, ни присяги. А Бирону.. тут меня совесть и вовсе не мучила. Кабы не Анна с Бироном и их порядки, не оказался бы я тем, кем теперь являюсь.. А младенец Иоанн и герцогиня Анна мне никакого зла не сделали..
— Значит, ты не оставил всё ж таки свои крамольные устремления?