Виват Елисавет.

Глава 7. Визит Белой Дамы

Нынче Матвей удостоился внимания самого генерала Ушакова. Да только вовсе не в том смысле, в каковом мечталось. Не ум, старательность и смётку оценил в нём гроза крамольников..

А было так. С утра, едва явившись на службу, Матвей предстал пред хмурые очи высокого начальства. Ушаков в присутствии бывал не всякий день, лишь когда дознание требовало его личного пребывания в застенке. С бумагами же по обыкновению работал дома. Так что видеть его Матвею доводилось нечасто.

— Громов? Ступайте за мной.

Матвей спустился вслед за Ушаковым в розыскную камору в подвале. В этот час там никого не было. Андрей Иванович сел за секретарский стол, Матвею жестом указал на лавку, где обычно усаживали подследственного. Должно быть, сей аллегорией хотел ввести в трепет. Однако трепетать Матвею было не с чего — никаких грехов за собой он не знал.

Начал Ушаков издалека. Сперва задал несколько вопросов по последним делам, к которым Матвей готовил экстракты и даже отметил, что «писано толково», а потом перешёл к главному:

— Дошло до меня, что вы, Матвей Григорьевич, часто службу пропускаете. По какой причине?

«Кононов, сволочь, доложил», — понял Матвей и ответил:

— Из-за сильной ломоты в голове, ваше высокопревосходительство. Но после я всегда стараюсь пропущенное отработать.

— Мне бы не хотелось применять к вам дисциплинарные методы. Все же вы дворянин. Но тем не менее хочу напомнить, что за пьянство во время службы по уставу положены батоги.

Матвей разинул рот.

— Я не пью, ваше высокопревосходительство.

Ушаков вскинул брови.

— Не пьёте?

— Редко и только в тех случаях, когда отказаться неможно.

Ушаков усмехнулся.

— Ну, что сии за случаи, можете не объяснять, про то в нашей конторе всякому ведомо. Значит, головой не с похмелья маетесь?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Эта хворь у меня с детства, оттого и в военную службу не взяли.

— Ну что ж.. — Ушаков посмотрел внимательно, — Это, конечно, дело меняет. Однако часто пропускать службу всё же не годится. Быть может, вам лучше перевестись в другое ведомство?

И теперь, бредя по улице, Матвей ощущал тоску и уныние. Пропащий он человек! Загнобит его Кононов. Не сделать ему карьеры, не выбраться из унизительной нищеты. Намёк Ушакова был весьма прозрачен.

— Ладыженский? Ты?! — услышал он рядом.

Фамилия показалась знакомой. Он ещё даже не вспомнил, откуда она ему известна, но инстинкт сработал быстрее мозга, как у легавого пса, почуявшего вальдшнепа. Матвей вынырнул из грустных дум и поднял глаза.

Неподалёку, саженях в пяти разговаривали двое прохожих.

— Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка Павел Егупов!

Вот теперь Матвей вспомнил. Причём в памяти сперва всплыл запах затхлой пыльной каморы, смутное неприятное чувство, отозвавшееся болью в правом виске и, наконец, голос: «Его фамилия Ладыженский.. Он служит в Преображенском полку под чужим именем.. Спутники называли его Павлом Егуповым».

Матвей замедлил шаг и быстро взглянул на молодого капрала, который, отсалютовав офицеру, двинулся следом за сослуживцами. Невысокий, синеглазый, волосы каштановые, рыжие усы. Тот скользнул по Матвею равнодушным взглядом, и Матвей быстро отвёл глаза. Капрал прошёл мимо.

Свернув в ближайшую подворотню, Матвей наскоро собрал в пучок ворох одновременно жужжащих мыслей.

Егупов. Тот человек, на которого собирался донести знакомец Игнатия Чихачова. Он утверждал, что этот господин выдаёт себя за другого, а на самом деле прозвание его — Ладыженский.

Офицерик, что окликнул сейчас капрала, тоже назвал его Ладыженским.

Матвей зажмурился, воскрешая в памяти голос изветчика. Нет. Это не он. У того тембр был высокий, и в речи слышался акцент. Сегодняшний офицер говорил по-русски чисто красивым низким баритоном.

Значит, два человека совершили одинаковую ошибку — приняли некоего господина за другого, причём одного и того же. Очень странное совпадение. Если не сказать больше.

Матвей выглянул из подворотни — пятеро солдат-преображенцев во главе с сержантом ещё виднелись в конце квартала. Мгновение поколебавшись, он быстрым шагом отправился следом.

* * *

Четвёртого октября рота капитана Михайлова дежурила во дворце. Пост Алексея на сей раз был у дверей тронного зала.

Заступили в десять вечера. Нести дежурство у парадных апартаментов было, с одной стороны, легче — кроме офицера, проверявшего караулы, никто мимо не проходил, и можно было слегка расслабиться. Но зато Алексея неудержимо клонило в сон. Приходилось прилагать недюжинные усилия, чтобы не задремать на посту и не загреметь на гауптвахту.

Вот и сейчас сон накатывал волнами. Глаза норовили сами собой закрыться, а в ушах нарастал приятный шум, похожий на шорох листьев на ветру. С усилием вынырнув из дремы, Алексей попытался сосредоточиться на окружающей обстановке. Однако сие оказалось непросто: в этой части дворца стояла мёртвая тишина, лишь изредка слышалось, как где-то неподалёку шуршала мышь.

Алексей скосил глаза на Зубова, стоявшего по другую сторону от входа, и вздохнул завистливо. Он давно собирался спросить Никиту, как ему удаётся быть всегда энергичным, бодрым, будто только что умывшимся колодезной водой. Вот и сейчас, стоит себе, свеж, как капуста на грядке, и Гипнос[1] ему нипочём.

В отдалении пробило двенадцать. Алексей зевнул, не разжимая челюстей. И мышь, как назло, затихла, хоть бы сухарём похрустела, что ли — всё развлечение. Ему стало смешно.

Послышались гулкие шаги. Гвардейцы подтянулись, сон вмиг отступил.

— Что-то рано нынче, — одними губами шепнул Зубов.

В самом деле, офицер, проверявший и разводящий посты, обычно доходил до этой части дворца ближе к часу ночи.

Скосив глаза, Алексей глядел в конец коридора, откуда должен был появиться офицер. Ему нравилось обычно смотреть, как светлела чернильная темнота, проступали очертания стен, загорались искорки на подвесных канделябрах, затем из-за поворота появлялись три крошечных язычка пламени. Сперва они словно висели в кромешном мраке коридора, затем, по мере приближения, высвечивали сперва руку с обшитым галуном обшлагом, державшую трехрогий подсвечник, затем усатую физиономию и, наконец, всю фигуру целиком, в мундире и при шпаге.

Шаги слышались все отчётливее, но света отчего-то видно не было, в коридоре висела прежняя непроглядная темень.

Оба, и Алексей, и Зубов повернули головы, с тревогой и удивлением всматриваясь во мрак. Коридор был пуст, шаги приближались.