Страница 80 из 86
В конце он даже весело ухмыльнулся.
Это ты зря, приятель. Очень зря, — подумал я.
И точно.
Реакция «достойных легионеров» последовала мгновенно. Повинуясь едва заметному движению бровей Дохлого, они подскочили к Серому с двух сторон, схватили его за руки и рывком выдернули из-за стола.
Поставили на ноги — и начали бить. Пудовые кулачища работали молча и методично. Буквально через пару минут избитый Серый валялся на полу, тихо скуля. Вокруг него расползались тёмные кровавые пятна.
— Нам, славным легионерам великого Цезаря, — голос центуриона лучился издёвкой, аккуратно замаскированной под назидательность, — очень не нравится, когда ничтожества, подобные тебе, рекрут Серый, непочтительно отзываются о нашем выдающемся командующем.
Он чуть наклонил голову.
— Ты, рекрут Серый, больше никогда не посмеешь открыть свой поганый рот против самого Цезаря. Тебе всё понятно?
Серый, очевидно, говорить не мог. Вид у него был жалкий. Лицо — сплошной синяк. Губы разбиты. Изо рта тонкой струйкой текла кровь. Он несмело кивнул.
— Встать! — вдруг заорал центурион зычным голосом, которого при его комплекции трудно было ожидать.
С трудом, опираясь на мордоворотов, Серый поднялся.
— Марш за ведром и тряпкой! — продолжил Дохлый уже спокойно. — Через десять минут учебный класс, который ты заляпал своим дерьмом, должен блестеть, как у кота яйца. Я проверю. И боже тебя упаси, если найду хотя бы пятнышко. По всему было видно: центурион остался доволен. Затем он перевёл взгляд на меня.
Ну да, — подумал я. — Кто бы сомневался, что и для меня у этих уродов что-нибудь припасено.
Но центурион удивил.
— А ты — идёшь со мной. Тебя вызывает трибун.
Трибун… — отметил я про себя. — Это ещё что за хрен с горы?
Озвучивать вопрос я благоразумно не стал.
Центурион Дохлый повёл меня не обратно к выходу, а в противоположную сторону. Мы вышли из здания и оказались на просторном плацу. Настолько просторном, что я невольно замедлил шаг.
Плац был вымощен бетонными плитами и размечен ровными белыми линиями. По этим линиям, синхронно, как заведённые, двигались коробки солдат. Десятки, сотни людей шагали в ногу, отбивая строевой шаг так чётко, что звук сливался в единый гул.
— Раз, раз. Раз, два, три. Раз, раз. Раз, два, три.
Команды отдавались сухо и коротко. Ни крика, ни лишних слов. Люди поворачивались одновременно, останавливаться одновременно, поднимали руки и оружие с одинаковой точностью, словно передо мной была не живая масса, а отлаженный механизм.
Я поймал себя на том, что вглядываюсь в их лица, пытаясь что-то увидеть. И увидел. Усталость. Глухую, вязкую, въевшуюся под кожу. Злость — тихую, стиснутую внутри, такую, которую нельзя выплеснуть, можно только носить с собой. И ещё обречённость. Ту самую, когда человек давно перестал спрашивать «зачем», и осталось только одно: когда это наконец закончится.
На этих лицах не было ни интереса, ни воодушевления. Не было даже ненависти. Только тупое терпение и готовность выполнять бессмысленные движения снова и снова, пока не дадут команду остановиться. Ни разговоров, ни взглядов по сторонам — не потому, что нельзя, а потому что сил на это уже не осталось.
Центурион шагал рядом, не глядя на меня, будто я был не человеком, а очередным предметом, который нужно доставить по назначению.
Стоя посреди идеально выстроенного плаца, под мерный грохот сотен сапог, я окончательно понял: мне здесь не место, надо валить отсюда любой ценой.