Страница 70 из 72
Глава 36
Первая суббота июня подарила нам тихий, благословенный рассвет.
Летнее утро дышало теплом, напоенным ароматом цветущего лугового клевера, дикой мяты и смолистой хвои векового бора. Озеро у подножия холма лежало неподвижным серебряным зеркалом, в котором отражались розоватые утренние облака и верхушки сосен. В воздухе звенели жаворонки, возвещая начало нового, самого главного дня в нашей жизни.
Я стояла перед зеркалом в своей спальне.
На мне было свадебное платье из струящегося шелка благородного цвета топленого молока. Никаких пышных кринолинов, корсетов и вычурной мишуры — лаконичный, закрытый наряд с длинными рукавами и изящным вырезом на ключицах мягко обрисовывал мою стройную фигуру, струясь до самого пола. Каштановые локоны были уложены в мягкую прическу, в которую Вера бережно вплела веточку живых белых ландышей.
В свои сорок шесть лет я чувствовала себя не просто красивой. Я чувствовала себя наполненной, исцеленной и бесконечно любимой женщиной.
— Мамочка, ты такая нежная… как весенний цветок, — прошептала Вера, поправляя подол моего платья. На ней было нарядное светло-бирюзовое платье, а в глазах блестели слезинки восторга.
В дверь негромко постучали. Вошел Антон. В строгом черном костюме, высокий, подтянутый, он подошел ко мне, бережно протянув букет из белых кустовых роз, ромашек и полевых трав, перевязанный шелковой лентой:
— Пора, мам. Гости собрались. Дядя Давид ждет на холме.
Мы не стали устраивать пышных банкетов и ресторанных гуляний.
Наше венчание проходило на вершине холма над озером, в маленькой деревянной церкви святого великомученика и целителя Пантелеимона — покровителя всех врачей. Храму было больше ста пятидесяти лет, его почерневшие от времени лиственничные бревна помнили еще моих прадедов.
Когда мы подошли к резным церковным вратам, Давид уже ждал меня у входа.
Он был в темно-сером льняном костюме и белоснежной рубашке без галстука. При виде меня его строгое, мужественное лицо озарилось таким ошеломляющим, благоговейным счастьем, что у меня перехватило дыхание. Он шагнул навстречу, бережно взял мою руку и прижал к своей груди, где бешено колотилось его сердце:
— Ты прекрасна, Лиза. Ты — вся моя жизнь.
Внутри старого храма царил торжественный, умиротворяющий полумрак. Пахло пчелиным воском, ладаном, сухими березовыми ветвями и вечностью. В лучах солнца, пробивающихся сквозь узкие окна-бойницы, танцевали золотые пылинки.
Присутствовали только самые близкие, те, кто прошел с нами этот путь с самого дна: баба Агафья, наряженная в свой лучший шелковый платок, Федор Маркин, помощник Михаил и наши дети.
Старый седой священник, отец Тихон, который лечил у меня сердце еще десять лет назад, начал священное таинство.
Его густой, старческий бас разносился под деревянными сводами храма.
Наступил самый волнующий момент. Антон и Михаил с благоговением подняли тяжелые позолоченные венцы над нашими головами. Сын держал венец над Давидом, высоко подняв руки, и его лицо выражало такую взрослую, сыновнюю гордость, что баба Агафья в первом ряду не сдержалась и тихонько всхлипнула в платок.
Отец Тихон поднес серебряное блюдо.
На нем лежали те самые кольца из матовой платины, эскиз которых я случайно увидела в бардачке машины.
Давид взял тонкое кольцо. Его пальцы слегка дрожали, когда он надевал холодную платину на мой безымянный палец. Кольцо шестнадцатого с половиной размера село идеально, словно было частью моей плоти. Тончайшая гравировка дубовых листьев и ромашек приятно коснулась кожи, а крошечный бриллиант внутри вспыхнул чистым светом.
Затем я взяла широкое кольцо Давида. Надела его на его сильный палец с мозолями от рубанка, заглядывая в его серые, полные любви глаза.
— Венчается раб Божий Давид рабе Божьей Елисавете… — провозгласил отец Тихон, благословляя нас иконой Спасителя.
Мы поцеловались.
Это был долгий, святой, трепетный поцелуй, запечатавший наш союз перед Богом и людьми. Два человека, переживших предательство и крах, нашли друг в друге исцеление, вечную верность и дом.
Вечером мы собрались на просторной деревянной террасе нашего нового дома, построенного на краю соснового бора.
С террасы открывался потрясающий, захватывающий дух вид на гладь озера, над которым медленно догорал пылающий розово-золотой закат. На широком дубовом столе стояли хрустальные бокалы с ягодным морсом и легким белым вином, блюда с запеченной рыбой, свежими овощами и пирогами бабы Агафьи. Горели высокие свечи в стеклянных колбах, защищающих пламя от теплого вечернего ветерка.
За столом царило тихое, непринужденное счастье. Федор Маркин произнес душевный тост о мужской дружбе и верности, Михаил поднял бокал за здоровье молодых, а баба Агафья спела старинную свадебную песню о двух лебедях, нашедших друг друга в тумане.
И в этот момент, когда солнце коснулось верхушек сосен, из-за стола поднялся шестнадцатилетний Антон.
Сын поправил пиджак, взял в руку бокал с ягодным морсом. Он немного волновался, его щеки слегка порозовели, но взгляд темных глаз был прямым и невероятно серьезным.
Вся терраса затихла.
— Я хочу сказать тост, — негромко, но отчетливо произнес Антон.
Он посмотрел на меня, и в его глазах блеснула безграничная любовь:
— Мам… Еще полтопа года назад нам казалось, что наш мир рухнул. Что мы остались одни в холодной развалюхе, и никому на свете мы не нужны. Ты не спала ночами, плакала тайком от нас, но держала спину прямо ради меня и Верки. Спасибо тебе за твою силу. Ты — самая лучшая мать на земле.
Затем Антон медленно повернулся к Давиду.
Давид сидел, положив руку мне на плечо, и внимательно, с затаенным дыханием слушал парня.
Антон сделал шаг ближе к Давиду, посмотрел ему прямо в глаза, и его голос на секунду дрогнул от подступивших эмоций:
— А тебе я хочу сказать вот что… Когда от нас отвернулся тот, кто должен был защищать, ты пришел в наш дом простым человеком. Ты не бросал красивых слов. Ты под дождем латал нашу крышу. Ты купил мне ботинки, когда я ходил с мокрыми ногами. Ты научил меня работать руками, держать удар и отвечать за свои поступки. Ты закрыл собой маму и нас от любой грязи. Ты подарил нам дом и вернул маме ее улыбку.
Антон поднял бокал выше, и из его глаз скатилась одна-единственная, скупая мужская слеза:
— Спасибо тебе за всё… Отец.
Слово «Отец» прозвучало над затихшей террасой, как выстрел в тишине. Чистое. Выстраданное. Абсолютное.