Страница 8 из 59
Глава 5
Несколько дней спустя
Мой вынужденный отпуск из–за глупой неосторожности превратился в больничный. Организм сдался. Наутро после годовщины я проснулась с невыносимой головной болью и высокой температурой, на протяжении следующих суток плашмя пролежала в постели, не выходя из комнаты.
Клара Степановна носила мне бульон и чай, но я ни к чему не притрагивалась. Прибитая вирусом и апатией, смотрела в потолок. Мне нужны были эти двадцать четыре часа, чтобы перезагрузиться, встряхнуться и продолжить свое существование.
Как только я встала на ноги, сразу же вернулась в госпиталь. Привычно загрузила себя работой, но мысли то и дело уносились в реанимацию. Я одергивала себя каждый раз, когда оказывалась у массивных дверей, за которыми он боролся за жизнь, и мысленно давала себе пощечину.
Это не он!
Мирон Громов – абсолютно другой человек. Я смалодушничала и подняла его документы. Изучила данные «от» и «до», подсознательно ища совпадения. Даже прагматичному до мозга костей врачу иногда хочется верить в чудо. Но факты – упрямая вещь… Мирон на два года младше моего мужа, родился в другом городе, никогда не был женат. Из общего у них только группа крови, довольно распространенная – вторая положительная.
Это не он… Чудес не бывает.
– Слушай, Аврора, я сегодня новенькому капельницу меняла в реанимации, – с порога сообщает Женька, залетая ко мне в кабинет без стука. – Ты же его оперировала? Тебе не кажется, что он копия твоего Славы?
– Может быть, немного похож, – пожимаю плечами, делая вид, что занята историей болезни. – Но это не он, – повторяю как мантру.
– А, ну, как скажешь. Тебе виднее, – легкомысленно отмахивается она. И вдруг мечтательно вздыхает: – Красивый мужик, жаль, что в себя не приходит.
С трудом подавляю в себе неуместный укол ревности. Нашла о чем беспокоиться, Аврора! За свою честь суровый офицер как–нибудь сам постоит. Лишь бы в чувство пришел и выздоровел.
– Не очнулся? – импульсивно вскидываюсь, метнув в подругу встревоженный взгляд.
– Не–а, и прогнозы плохие, – тянет она равнодушно, с ленивой тоской разглядывая свои коротко состриженные ногти. От яркого, искусственного маникюра ей пришлось отказаться, чтобы работать в медицине, и она искренне возмущена такими строгими требованиями. Я же понимаю одно – Женьке здесь не место. К пациентам ее подпускать нельзя – угробит.
Желание проверить, как он там после ее "внимательного" ухода, вспыхивает с новой силой.
– Он крепкий, выкарабкается, – чеканю твердо.
«Только попробуй не выжить! Не для того я тебя с того света вытащила, чтобы потерять», – мелькает в мыслях. Сердце заходится, словно он и правда мой мужчина.
– Чур, тогда я его себе заберу, – хихикает Женька, но спотыкается о мой строгий, предупреждающий взгляд. У неё одни глупости на уме, а у меня мясорубка орудует в груди, превращая внутренности в фарш. – Да шучу я, расслабься. Никаких отношений на посту! Уяснила.
Подмигнув мне, она подносит ладонь ко лбу, имитируя, что отдает честь, берет конфету из вазы на столе и, виляя бедрами в коротком халате, выходит из ординаторской. Успокаиваю себя тебя тем, что скоро ее в нашем госпитале не будет.
Наша задача – не поругаться до того, как Женьку переведут в штаб. Она мне как сестра. Ее родители раньше дружили с моими, а когда я осталась одна, относились ко мне с особым теплом, жалели бедную сиротку, навещали в детдоме, поддерживали всеми силами и даже помогли поступить в медицинский. Добро я не забываю. Я в неоплатном долгу перед ее семьей.
Однако в груди неприятно тянет и покалывает. Злость берет от Женькиных слов о пациенте Громове, и все мысли снова концентрируются на нем.
Как назло, сегодня на редкость спокойный день – ни одной операции. Не забыться. Время ползет мучительно долго, а я не нахожу себе места.
Бесцельно прогуливаюсь по коридорам госпиталя, дышу запахом цветущей вишни из приоткрытых окон и не замечаю, как оказываюсь напротив реанимации. Словно под воздействием неведомой силы, я толкаю маятниковую дверь, делаю неуверенный шаг… к нему.
Внутри царит полумрак, гробовая тишина пугает, и я ругаю себя за негативные ассоциации.
Некоторое время стою на пороге, почти не дышу и наблюдаю за ним со стороны. Не решаюсь подойти ближе, убеждаю себя, что лучше уйти и доверить пациента коллегам. Они профессионалы, а я в данный момент потерянная, слегка свихнувшаяся слабая женщина с разбитым сердцем.
Свою задачу я выполнила. Чем я могу ему помочь? Разве что навредить.…
Однако ноги ведут меня к послеоперационной кровати, взгляд блуждает по спящему мужчине, слух улавливает его размеренное, тихое дыхание. Не отдавая отчета своим действиям, я беру пациента за руку – и огрубелые пальцы едва заметно дергаются в моей хватке, будто он почувствовал меня.
Нахмурившись и не отпуская его прохладную ладонь, я пристально изучаю мониторы. Судя по тому, что я вижу, он идет на поправку. Все показатели в норме.
Пора бы ему проснуться.
– Почему не хочешь возвращаться? – спрашиваю в пустоту.
Снова смотрю на него – и растворяюсь в поразительном сходстве.
Как под гипнозом, я поднимаю руку к умиротворенному, по–мужски красивому и брутальному лицу, невесомо провожу подушечками пальцев по отросшей щетине на волевом подбородке, очерчиваю неровные границы самого глубокого шрама, который пролег через щеку. Слегка касаюсь жестких, потрескавшихся губ.
Его пульс учащается, веки двигаются – и под бешенство приборов он медленно открывает глаза. Я замираю, когда он смотрит прямо на меня, слабо улыбается, а потом сипло, мягко произносит:
– Привет.