Страница 6 из 59
Глава 4
Аврора
– Ророчка, ты дома? – скрипуче–протяжным тоном зовет меня свекровь в тот самый момент, когда я босиком и на цыпочках пытаюсь прошмыгнуть мимо двери ее комнаты.
Я отношусь к матери мужа с заботой, пониманием и терпением, как к старому больному человеку, который временами ведет себя как избалованный ребёнок. В память о Славе остаюсь рядом с ней, несмотря на ее сложный характер, и помогаю справиться с горем. Но сейчас я разбита, вывернута наизнанку, опустошена. После операции я в критическом состоянии, будто сама лежала на том столе вместо пациента, похожего на моего мужа, а теперь мне остро нужна помощь, о которой я никогда никого не попрошу.
На часах половина двенадцатого ночи, в квартире не горит ни одной лампочки, благодаря чему я не вижу обстановку и детали, напоминающие о нем. Бреду наощупь, подсвечивая себе путь дисплеем телефона. Хочу скорее спрятаться в спальне, уткнуться лицом в подушку и отключиться до утра, но вместо этого останавливаюсь, прокручиваюсь на пятках, вымученно рисую на лице вежливую улыбку и заглядываю к свекрови.
– Не спится, Клара Степановна? – спрашиваю участливо. Она включает прикроватную лампу, и тусклый желтый свет неровно ложится на ее морщинистое, землянисто–серое лицо. – Вам плохо? Давление? Сердце?
Свекровь проводит рукой по кровати рядом с собой, приглашая меня присесть. На тумбочке замечаю семейный альбом, раскрытый на наших со Славой свадебных фотографиях.
На секунду я обреченно прикрываю глаза – пожалуйста, только не сейчас…
– Как уснуть в такой день? – тяжело вздыхает она, укладывая руку на грудь.
Я закусываю щеку изнутри, беру тонометр и пульсометр, чтобы чем–то занять руки, и бреду к свекрови, как на эшафот. С показной невозмутимостью измеряю ей давление, в то время как в душе творится настоящий ад.
– Повышенное, – сообщаю по–врачебному сурово. – Вы пили свои таблетки? Сейчас принесу воды, – поднимаюсь с места, но она берет меня за руку. Задерживает.
Сегодня мне, как никогда, хочется впасть в безудержную истерику и выплеснуть эмоции, накопившиеся за все годы, но я сохраняю последние крупицы здравого смысла. Я привыкла нести траур в одиночку. В тишине. Не жаловаться, не показывать слез, не говорить о нем вслух. Кларе Степановне, наоборот, необходимо вспоминать и обсуждать. Это ещё одна причина, почему я не могу находиться дома в годовщину.
– Я думала, ты будешь на дежурстве до утра. Ты всегда пропадаешь в госпитале в такие дни, – предъявляет она с налетом обиды.
Великовозрастное дитя, но я привыкла к ее манере общения, списывая это на психологическую травму, спровоцированную утратой единственного сына. Вот только мне никто поблажек не дает.
– Я потеряла сознание после многочасовой операции. Меня откачали, экстренно вызвали замену, а саму отправили домой, – говорю как есть, не ожидая сочувствия. Знаю, что Клара Степановна и не станет жалеть меня. – Мне дали несколько отгулов, о которых я не просила, – добавляю с досадой.
Очнувшись на полу в операционной, я морщилась от запаха нашатыря, злилась на себя за слабость и рвалась в реанимацию, чтобы ещё раз увидеть его и убедиться, что мне не показалось. Но коллеги были непреклонны – и вот я дома, где плохо, больно и невозможно дышать.
– Может, и мне в какую–нибудь поликлинику устроиться, чтобы отвлечься, – размышляет свекровь. – Или в госпиталь вернуться? – косится на меня испытующе.
– Вы ещё слишком слабы, – аккуратно отмечаю.
– Считаешь, профессионализм потеряла? – бросает с вызовом.
– Нет, мы же с вами работали вместе. Вы многому меня научили, и я уважаю вас как высококлассного медика, – отмечаю честно, без лицемерия.
Клара Степановна работала завотделением, пока беда ее не подкосила. В меру строгая, требовательная, но принципиальная. Она действительно была отличным специалистом и спасла не одну жизнь. Я равнялась на нее, она меня уважала, до тех пор пока мы не породнились.
– Да, и я тебя познакомила со своим сыном.
На самом деле, это не так. Клара Степановна была не в восторге от нашей связи – она прочила своему сыну более достойную девушку, чем сирота из Мухосранска без приданого. Это ее дословная цитата, которую я услышала однажды, после чего Слава запретил так отзываться обо мне.
Он выбрал меня сам...
В день нашей первой встречи он только приехал в отпуск, ждал мать с дежурства и случайно увидел меня в больничном дворе. Я принимала скорую – и мне было не до амурных дел. Мы на секунду пересеклись взглядами, после чего разошлись каждый по своим делам. Я не собиралась строить отношения с кем–либо из военных. Наоборот, сторонилась их и отвергала любые поползновения в мою сторону, потому что знала не понаслышке, как они рискуют собой. Каждый день видела на операционном столе очередного героя и представляла на его месте дорогого мне человека.
Я была уверена, что не выдержу быть женой офицера, потому что считала себя слабой. Рано осталась без родителей, выросла в детдоме и была не готова к новым потерям. Всегда мечтала, что моя семья будет тихой гаванью, а не полем битвы, но судьба распорядилась иначе.
На следующий день Слава вернулся, но уже целенаправленно за мной. Встретил меня с огромным букетом весенних цветов, в который были красиво вплетены веточки сакуры. Протянул его мне и произнес легко, с улыбкой: «Привет», как будто мы всю жизнь знакомы.
Я подозревала, что Клара Степановна не одобрит меня в роли невестки, но Славе было глубоко плевать на ее мнение. Он ухаживал настойчиво, караулил меня под госпиталем, приглашал на свидания, и я сдалась. Приняла его предложение, потому что впервые в жизни по–настоящему влюбилась.
Как я и боялась, наше счастье длилось недолго. Мы успели лишь расписаться, и он ушел…
– А ты его не удержала, – врывается в мои воспоминания голос свекрови. Звучит с укором. Бьет наотмашь.
Жгучая боль растекается по венам. Я вскакиваю с кровати, захлопываю альбом с фотографиями и прячу его в тумбочку. С меня хватит! Я и так на пределе.
– Не смейте винить меня, – цежу с гневом и разочарованием. – Никто не мог повлиять на его решение, и вы это прекрасно знаете.
Я оставляю лекарства у ее постели и, не пожелав спокойной ночи, нервно вылетаю из комнаты, хлопнув дверью. Клара Степановна охает от неожиданности.
«Рора, прости меня, старую, я не хотела», – виновато летит мне в спину, но уже поздно.
Я срываюсь. Лечу в бездну.