Страница 38 из 59
Глава 28
Аврора
«– Я так хочу тебя, Рора… Останови меня!
– Не буду… Я люблю тебя, Слава.
– Тогда стань моей. Навсегда».
В ушах стучат отголоски нашей свадебной песни, тело охвачено огнем, в голове морок и туман, словно я пьяна, хотя даже не притронулась к шампанскому. Я не замечаю, как мы с Мироном оказываемся в его квартире. Он без остановки душит меня поцелуями, жадно глотая каждый мой стон, заводится и звереет, как одичалый, впервые за долгое время дорвавшийся до женщины. Его голод я ощущаю почти физически, и мне это до боли знакомо.
Я едва успеваю дышать, захлебываясь в грубых, властных мужских ласках, но с каждым прикосновением ловлю оглушающие волны дежавю.
– Рор–ра, – рычит он мне в шею, прикусывая кожу. – Останови меня…
Вопреки собственным словам, Мирон не собирается меня отпускать. Сжимает крепче в горячих руках, нетерпеливо сминает мою одежду, которая очень мешает нам обоим. Метит, клеймит, съедает мои лихорадочные вздохи.
– Сейчас же! – приказывает грозно, впечатывая меня спиной в закрытую дверь. Дышит тяжело, шумно, и его ноздри раздуваются, как у ненасытного хищника, готового разорвать жертву на части. – Потом не послушаю…
В коридоре выключен свет, но даже в полумраке я отчетливо вижу, как опасно горят возбуждением его глаза. Я не смогла отказать тогда – не сделаю этого и сейчас.
Слабая. Влюбленная. Живая…
Это снова я! Настоящая. Какой бываю только с ним.
– Мирон, – зову его сорванным голосом, напоминая самой себе, что это другой человек. Обхватываю его шершавые щеки ладонями, трогаю бугристые шрамы, запоминаю их как ориентир и связь с реальностью. Наощупь нахожу его губы, мягко целую, прошептав чуть слышно: – Я хочу стать твоей, Мирон. Навсегда.
Его имя – мой якорь, чтобы не заблудиться в открытом море воспоминаний. Верю, что он не даст мне утонуть. И ныряю в него без сомнений.
Мы вместе идем на дно.
– Зря… – угрожает, резким движением срывая с меня свой пиджак, и, бросив на пол, наступает на него, толкая меня вглубь квартиры. – Не понимаешь, на что подписываешься. Это ведь до конца, Рора.
«Пока смерть не разлучит нас», – пугающе проносится в мыслях, и я судорожно хватаюсь за его рубашку, черную, словно он забрал мой траур. Пальцы дрожат и не слушаются, но я расстегиваю ее полностью, выдергивая пуговицы из петель. Провожу ладонями по твердой, покрытой рубцами, бурно вздымающейся груди, прижимаюсь к ней щекой, слышу гулкие удары сердца.
– Никогда меня не оставляй больше, я не выдержу, – тихо умоляю, на мгновение смешав настоящее с прошлым. Благо, Мирон слишком разгорячен, чтобы заметить и понять это.
Я не хочу его огорчать. И не могу потерять.
Он мне нужен как воздух, и я вдыхаю его, впуская глубоко в себя. Как когда–то впустила мужа.
– Клянусь, – серьёзно произносит он, поймав мой взгляд в темноте. – Я рядом, Рора, и так будет всегда. Выдержишь?
В горле ком, за ребрами пожар, но он не ранит, а исцеляет. Я возрождаюсь как феникс из пепла. Боль притупляется, уступая место волнению и чему–то очень светлому, о чем я успела забыть за последние годы. Послушно киваю, без слов тянусь за поцелуем – и Мирон нещадно сминает мои губы, толкаясь в рот языком. Отправляет мой пиджак на пол следом за своим, спускает лямку платья с плеча, проходится пальцами по обнаженной коже, но тормозит на линии декольте.
Он напорист и аккуратен одновременно, будто сдерживает себя из последних сил. А я не хочу, чтобы меня берегли. Мне просто необходимо опять почувствовать себя женщиной, желанной и любимой, как было с ним...
– Все хорошо, Мирон, – убеждаю его, рисуя невидимые вензеля на взмокшем торсе, который каменеет от напряжения, забираюсь ладонями под распахнутую рубашку, веду к мощной талии, наощупь изучая каждый сантиметр чужого, но при этом на удивление родного тела.
Забываюсь. Смелею, словно сотни раз ласкала его. Касаюсь губами широкой, покрытой жесткими волосками груди, спускаясь все ниже, к полоскам от швов на животе, которые сама же наносила, укладываю руки на пояс брюк и решительно берусь за пряжку ремня. Тяжелый, надрывный вздох раздается над моей головой.
– Если я буду груб или сделаю то, что тебе не понравится, сразу говори, – предупреждает Мирон строго, перехватывая мои запястья. Притягивает меня к себе, впечатывает в свое жаркое тело. – У меня давно не было женщины.
– Давно? – недоверчиво уточняю, понимая, что для мужчин секс – это не всегда любовь до гроба, а просто способ снятия напряжения. Такова их природа, и я не имею морального права ревновать его к прошлым партнершам. Он не мой муж, который произносил клятвы верности. Но я все равно ревную. – Пару месяцев, пока ты лежал на больничной койке? Или несколько дней после возвращения в Питер?
Запрещаю себе думать о том, что у него кто–то был на севере. Нельзя относиться к Мирону так, будто он всегда мне принадлежал. Но дежавю не отпускает.
– Гораздо дольше, красивая, – усмехается он и подносит мои руки, сжатые в кулаки, к своим губам, целует побелевшие костяшки пальцев, и я расслабляюсь. – Ты не представляешь, как сильно я хочу тебя, – его голос хрипнет. – Тебя одну.
Мирон резко разворачивает меня к себе спиной, и я упираюсь ладонями в холодное зеркало, в котором различаю лишь наши очертания, окутанные сумраком. Он нащупывает молнию на платье, медленно тянет ее вниз, покрывая поцелуями оголяющуюся спину.
Внезапный звонок сотового разрушает момент, потому что я точно знаю, кто может вызывать меня в такое позднее время. Чувство долга, навязанное самой себе, борется с эгоистичным желанием быть счастливой.
– Наверное, свекровь меня потеряла, – виновато шепчу, упираясь лбом в зеркальную гладь, и вспоминаю, где оставила сумочку.
– Хрен с ней, Рора! Я не буду тебя ни с кем делить, – чересчур яростно выпаливает Мирон, разворачивая меня к себе лицом. – Ни с ним, ни с его матерью.
Неожиданная вспышка ревности как ударная волна – едва не сносит меня с ног. Но я нейтрализую ее поцелуем. Мы оба растворяемся в нем.
– Моя, – внушает он, терзая мои губы.
– Твоя, – подтверждаю, как загипнотизированная.
Мы сумбурно движемся куда–то в темноте, я не разбираю пути в незнакомой обстановке и случайно цепляю какие–то строительные материалы, сложенные у стены, которые угрожающе скрипят и гремят. Мирон реагирует по–армейски быстро: машинально прижимает меня к груди, разворачивается и прикрывает меня собой, пока все рассыпается за его спиной.
– Что это было?