Страница 69 из 166
– Я пытаюсь тебе сказать, что ты должен прислушиваться к собственной нравственной интуиции, – ответила Бхарави. – Именно в этом, прежде всего, заключается ответственность Старшего архитектора. Это баланс между индивидуальным и всеобщим благом. Это глубокое, безошибочное доверие к суждениям собственного сознания. Это понимание издержек и последствий силы и власти.
– Я не могу позволить себе роскошь самоанализа. У меня мало времени!
– Ты упускаешь суть…
– Нет, не упускаю, – сказал Ираван, ударив кулаками по подлокотникам инвалидного кресла. – Ты стоишь тут и говоришь мне, чтобы я прислушивался к своей нравственной интуиции, это звучит так просто, но это не так. Всю жизнь мне казалось, что моя роль в этой жизни должна быть предельно ясной. Родился со способностью к траектированию, становись архитектором, защищай ашрам, будь хорошим мужем. Что ж, я позволяю себе руководствоваться этими истинами, но чем больше я стараюсь, тем больше теряю. Что бы я ни сделал, все кажется неправильным, и я не вижу никакого выхода!
Бхарави остановилась рядом с ним и опустилась на скамейку, которая выросла специально для нее.
– Предполагается, что все архитекторы платят определенную цену… и
такова
цена выживания, плата за силу…
– Слишком огромная плата… и платить приходится без конца… я уже так много потерял.
– Что ты потерял?
– Не знаю, – сказал он, больно дернув себя за волосы. – Я думал, ты мне поможешь…
– Ответь на вопрос, Ираван. Это Ахилья? Или способность ясно мыслить, будучи Старшим архитектором? Баланс, который тебе необходимо поддерживать?
– Да, и это тоже, но нет…
– Тогда что?
– Я не…
– Что ты потерял?
– Я знаю, что ты пытаешься сделать, но это не сработает…
–
Что ты потерял, Ираван?
Ираван бросился в Момент, его восприятие разделилось, он с надрывом начал траектировать.
–
Я потерял себя
, – взревел он.
Трава вокруг них взметнулась, превратившись в колючие кактусы, в лес смертоносных шипов, едва не задевавших их обоих. Ираван тяжело дышал, грудь вздымалась, спокойствие Момента было омрачено его бурными эмоциями.
Бхарави застыла, уставившись на него, на светящиеся лозы, извивающиеся у него на коже.
Он ответил на ее взгляд, и сердце бешено застучало у него в груди.
В Моменте перед ним затрепетал Резонанс, блестящий как зеркало, подвижный, как ртуть, ждущий.
Медленно, очень медленно, не сводя глаз с Бхарави, Ираван остановил траектирование и покинул Момент.
Резонанс исчез. Сине-зеленый свет погас. Деревья на террасе с легким шелестящим звуком отступили и снова превратились в траву.
В ужасе от того, что он сказал и сделал, Ираван уронил голову на руки. Два пути снова мелькнули у него в сознании – пути, которые, как он теперь знал, преследовали его всю жизнь. Он оказывался на этой развилке на каждом шагу, в каждое мгновение, и всегда делал неправильный выбор, и развилка всплывала в сознании снова и снова. Кем он становится? Что он
делает
? Никакого отпущения грехов не происходило.
– Этот человек, которым я являюсь, – прошептал он. – Этот…
Ираван
. Я больше не знаю, кто я, не знаю, кем я должен быть. Я смотрю внутрь себя и вижу лишь вечное падение там, где должна быть остальная часть меня. Я пытаюсь заполнить эту дыру, будучи архитектором, мужем, советником, но она становится только шире и ненасытнее. Правда в том, что меня не волнует ашрам, меня не волнует Ахилья, и часть меня убеждена, что заботиться обо всем этом бессмысленно, пока я не пойму, кто я на самом деле.
Ужас того, в чем он признался, захлестнул его, но остановиться Ираван уже не мог.
– Ты просишь меня сбалансировать известные невозможности, – прошептал он, – а я изо всех сил пытаюсь и не могу уравновесить даже свои простейшие личности.
Его грудь вздымалась и опускалась. Он осознавал, как сильно обнажился перед Бхарави, дал ей все необходимое, чтобы у него отсекли способность к траектированию и оставили в состоянии даже худшем, чем у Манава. Все его тело дрожало от ужаса и облегчения.
Когда Бхарави коснулась его плеча, Ираван вздрогнул, будто она ударила его.
Бхарави не произнесла ни слова. Она гладила его по спине мягко, ритмично, успокаивающе, снова и снова, будто он был ребенком.
Они сидели вместе на террасе в сгущающихся сумерках, позволяя тишине разрастаться между ними.