Небесный город

Горло Иравана наполнилось жаром, когда он посмотрел на того, кто олицетворял его величайший позор.

Манав был щуплый, невысокий и лишь ненамного старше самого Иравана. Его слишком большие глаза быстро моргали, а сам он раскачивался, держа в руках пеларгонию с дрожащей улыбкой на губах. Преждевременно поседевший, с темно-коричневой кожей, морщинистой и мертвенно-бледной, архитектор-отсеченец был обескураживающе похож на Иравана. Даже инвалидные коляски были у них одинаковыми.

– Зачем ты это делаешь? – взорвался Ираван, не в силах контролировать себя.

Бхарави раскрыла блокнот и взглянула на него.

– С тех пор, как совет начал проверку твоего состояния, я работаю с Манавом, пытаясь найти лучший для тебя аргумент, который можно предъявить совету. Ты помнишь, что он изучал?

Манав был ученым и поэтом, очарованным идеей экстаза, прежде чем сам впал в него. Он тщательно изучал состояние экстаза и преуспел в решении многих проблем, связанных с пониманием и уходом за архитекторами-отсеченцами. Ближе к концу своей карьеры, до того, как было обнаружено, что он стал экстатиком, его поэзия стала загадочной, и впоследствии именно Бхарави продолжила его исследования. Они с Ираваном несколько раз обсуждали, как они пересекаются с сознанием, но поднимать этот вопрос сейчас, в такое время…

– Что… – начал Ираван, вцепившись в кресло.

– Дело не в ашраме или Ахилье, – сказала Бхарави. – Совет оценивает не эти условия. Истинная причина, по которой они не верят тебе относительно Резонанса, заключается в третьем условии впадения в экстаз – в нарушении ограничений безопасного траектирования.

При впадении в экстаз проводилась проверка соблюдения трех условий, и труднее всего было обнаружить нарушение ограничений траектирования. Не существовало четких признаков, по которым можно было отличить настоящий талант в Моменте от опасного перенапряжения архитектора-экстатика. Существовали определенные правила, которые архитекторы должны были соблюдать: работать только во время исполнения служебных обязанностей, делать частые перерывы, придерживаться графиков сменной работы. Все они были задуманы как строгие меры контроля, но правда заключалась в том, что все архитекторы были разными, и каждый по-своему привязан к Моменту. Действие, безопасное для одного, было дико опасно для другого. Даже Старшие архитекторы плохо понимали, что означают ограничения траектирования. Ираван всегда чувствовал, что правила совета относительно безопасного траектирования подобны попыткам поймать воздух в шелковые сети.

– Что ты пытаешься сказать? – спросил он, судорожно сглатывая.

– Тебе необходимо найти связь между твоим Резонансом и экстазом.

Сердце Иравана екнуло.

– Между Резонансом и экстазом

нет

никакой связи. Ты хочешь, чтобы я установил связь и доказал совету, что меня следует подвергнуть отсечению?

– В совете все уже и так думают, что тебе грозит экстаз, – сказала Бхарави. – То, что ты сделал, поднимаясь из джунглей, совершенно явно указывало на то, что ты нарушил ограничения траектирования. И для того, чтобы благополучно пройти экспертизу, тебе следует не игнорировать этот факт, а использовать его в свою пользу.

Ираван открыл было рот, чтобы возразить, но Бхарави уже стояла перед Манавом. Она села на скамейку, которая выросла рядом с ним.

– Манав, это Ираван. Помнишь его? Я привела его сюда, чтобы он присоединился к нашим беседам.

Манав ничего не ответил, но продолжал улыбаться. Он даже не перевел взгляд в сторону Иравана.

Ничуть не смутившись, Бхарави открыла блокнот, откашлялась и продекламировала:

– В листе содержится жизнь,

А в дикой природе проложены тропы.

Две дороги я вижу во сне, и все же

Мне хочется бродить по многим.

Равновесие – неслыханная гармония.

Пробуждение происходит вне времени.

Мы продолжаем жить

В бессмертных отдельных иллюзиях.

– Опасно, – прошептал Манав, и Ираван вздрогнул.

Он не ожидал, что этот человек заговорит.

–

Две дороги я вижу во сне

, – повторила Бхарави. – Ты, конечно, имел в виду два восприятия. Но что подразумевал, говоря о

пробуждении вне времени

? Опережение

нашего

времени?

Все еще улыбаясь, Манав протянул худую руку, царапая ногтями блокнот, но Бхарави убрала его подальше. Руки Манава продолжали нервно двигаться, он сделал рвущее движение пальцами, действие было искаженным, взволнованным, а улыбка как будто застыла у него на лице.

По телу у Иравана побежали мурашки. Он старался не смотреть на Манава.

– Сказать тебе, что я думаю? – сказала Бхарави тем же мягким тоном. – Я думаю, ты полагал, что, находясь в состоянии экстаза, можно держаться за материальную реальность.

– Бхарави, – предостерегающе начал Ираван, но она подняла руку, заставив его умолкнуть.

Конечно, теория баланса – равновесия – всегда принималась в качестве постулата, но, несмотря на неоднозначную природу экстаза, некоторые вещи были неоднократно подтверждены. Экстаз являл собой необузданную силу, и ни один архитектор был не в состоянии сохранить контроль над материальной реальностью, находясь во власти экстаза. Именно поэтому изначально были установлены три условия, предотвращающие впадение в экстаз. Какими бы несовершенными ни были эти условия, они были лучшей защитой совета. Материальные, то есть супружеские узы, приверженность безопасности ашрама, беспрекословное соблюдение ограничений траектирования – все это представляло собой не морально-нравственные принципы, а практические индикаторы того, что архитектор не потерял связь с реальностью. Без этого архитектор превратился бы во взрывоопасное существо, подверженное экстазу, стремящееся разрушить архитектуру.

Бхарави начала траектировать, и по ее коже поползли сине-зеленые лозы. В траве рядом с ней появился черный лист в форме слезы, и она сорвала его, чтобы взять в руку. Веристем.

Она наклонилась ближе к архитектору-отсеченцу.

– Манав, – сказала она. – Когда ты писал это… ты был в экстазе?

Вопреки желанию, Ираван пристально наблюдал за собеседником.

Манав заскреб пальцами, пытаясь дотянуться до Бхарави, и снова начал раскачиваться. Затем прошептал так тихо, что его едва можно было расслышать:

– Да.

Веристем в руке Бхарави не шелохнулся и не распустился. Ираван в шоке уставился на нее, но увидел в ее глазах только торжество. Манав говорил правду.