Небесный город

Ахилья сглотнула. Она уже думала об этом – о нестареющей природе якш – в тот момент, когда увидела, как они отделяются от существ джунглей на вырезанных в камне картинах. Но сам факт, что сокол, который отдыхал у нее за спиной, якша-слон, которого она пометила маячком, что все эти существа, которых она рассматривала и изучала так тщательно… все они всегда были здесь, начиная с самых первых вспышек земных гнева и ярости… Глаза у нее наполнились слезами, и это были слезы благоговения. Она никак не могла осмыслить значительность этого открытия. Якши были самыми древними существами в мире. Она была готова отдать что угодно, лишь бы увидеть течение жизни.

Она повернулась к Иравану и сжала ему руку, но в его сине-зеленых глазах тоже блестели крошечные стеклянные слезы.

– В чем дело? – спросила она.

– Якши, – тихо ответил он. – Они бессмертны и помнят все, но я думаю – подозреваю, – что многим мы уже нанесли большой вред.

– Каким образом?

– Когда отсекали способность траектировать у архитекторов, – сказал Ираван. – Я не уверен, но думаю, что отсечение наносит им огромный вред. Мы отсекали архитекторов от их якш, от источников связи с энергией траектирования и экстаза, и от константы Накшара. Мне кажется, отсечение сводит этих существ с ума, возможно, даже каким-то образом делает их смертными. Может, якша забывает своего архитектора, поскольку архитектор больше не может воспринимать константу.

Он глубоко и прерывисто вздохнул, словно борясь с тяжелым бременем, а затем снова замер.

Ахилья молчала. Да и что она могла сказать? Ираван и раньше чувствовал себя виноватым за отсечение Манава, но теперь, когда он узнал всю правду об этом, о действиях, которые и он, и другие были вынуждены совершать из-за лжи на протяжении многих поколений… Ее собственная история была стерта, но когда Ираван узнал о

своей

истории – об ее позоре и последствиях, – что бы она ни сказала, это не поможет облегчить его вину.

Казалось, он думал о том же. Когда он заговорил, голос у него был спокоен, хотя она все еще могла уловить скрытую ярость.

– Когда архитекторов учат, им рассказывают о приступах земных гнева и ярости, – сказал он. – Они узнают, что эти приступы вызваны распадом сознания. Но истинный масштаб этой теории… полностью неизвестен. Если бы это было так, это опустошило бы нас.

– Ты имеешь в виду ту штуку… ту сущность, – тихо сказала Ахилья.

В Эфире она выглядела как бесформенный сгусток воздуха. Она почувствовала ее отчаяние, когда сущность набросилась на них. Однажды она тоже познала подобное отчаяние.

– Причина приступов земных гнева и ярости – не якши, как мы думали.

– Нет. Причина в этом космическом существе. У меня пока нет для него термина. Для того, кем я…

мы

… были раньше.

Его рука сжала ее руку. Другая рука сжалась в кулак у него на колене. Сокол у них за спиной взъерошил перья и издал горловой рык. По Ахилье прокатились вибрации, как подземные толчки.

Спустя долгое мгновение Ираван отпустил ее пальцы.

Он нежно погладил ее руку, в знак извинения.

– Когда космическое существо, подобное этому, распадается, – сказал он, – нарушение сознания происходит на планетарном уровне. Эти существа каким-то внутренним образом были связаны с планетой. Вот почему у нас есть траектирование. Каждый раз, когда одно из этих существ распадается, начинается приступ земной ярости. И это заканчивается только тогда, когда они добиваются успеха, когда они внедряют свое сломанное сознание в… в доступный сосуд. В людей, которые впоследствии рождаются со способностью траектировать, – сказал он, указывая на себя. – И в животных, которые притягиваются, чтобы стать якшами. – Он указал на сокола, который, казалось, снова погрузился в сон.

– Ты считаешь, что каждый раз, когда начинался приступ земного гнева и ярости, в том или ином ашраме рождался новый архитектор.

– Рождался архитектор, и формировался якша. Но, учитывая, что в джунглях больше не существует диких существ… возможно, на этот вопрос сможешь ответить ты?

Ахилья задумалась.

– Возможно, якши, сформировавшиеся во время самых последних приступов гнева и ярости, вовсе не якши, а что-то совсем иное. Мне придется изучить их распад, чтобы узнать, сколько форм могут принимать две половины существа.

Ираван сжал ей руку.

– Подозреваю, что якши – все те, кого ты изучала, и все те, кого мы видели до вихря – это, должно быть, существа-двойники первоначальных архитекторов.

Самых первых

архитекторов. Тем не менее все больше и больше этих космических существ разделяются на архитекторов и некую неизвестную форму. Новый приступ земной ярости начинается сразу же, как окончится предыдущий, практически без перерыва. Возможно, несколько существ разделяются одновременно. Возможно, именно поэтому приступы ярости становятся все продолжительнее, а затишья короче. Нам повезло, что пришлось бороться только с одним из существ – хотя это лишь вопрос времени, когда существо, которое мы поймали в ловушку, прорвется сквозь барьер или кто-то другой попытается разделиться.

Ахилья кивнула. Она уже разобралась с этим. Это подтверждало данные переписи, которые она когда-то изучала. Все больше и больше людей рождалось со способностью к траектированию. Если земные гнев и ярость привели к созданию архитекторов, то это имело смысл. И если несколько существ делились одновременно… Может ли это объяснить множество эпицентров одной бури?

– Это существо, которое я видела, – сказала она утвердительно, – это был не ты.

– Нет. Но оно принадлежало к тому же виду, что и я. Как и

мы

, – он кивнул в сторону сокола. – Якша и архитектор – фрагменты космического существа, но существо больше, чем его части. Мы потеряли что-то в процессе разделения, и это что-то невозможно восстановить никаким союзом. Несмотря на то, что мы объединились, мы не завершены – несовершенны.

Ахилья уставилась на него. Космическое существо выглядело, как клочок облака, но, когда оно раскололось, ей показалось, что вместе с ним рухнул весь мир. В ее сознании раскололись скалы, и по планете эхом разнесся леденящий душу крик. Вот что когда-то случилось с Ираваном – с тем существом, которым он и его якша когда-то были. Как они пережили боль этого раскола на протяжении стольких жизней? Чувство вины?

– Ты все еще ты, – прошептала она, почти боясь того, что он скажет. – Правда?

Ираван улыбнулся.

– Да. Я все еще я. Больше, чем когда-либо.