Небесный город

– Нет, – ответил Ираван глухим голосом. – Нет, Ахилья, в те времена архитекторам запрещали выходить в джунгли. Группа, которая ушла в джунгли – те, которые создавали обиталища, – они восстали против ашрамов, чтобы заниматься этим. Создатели обиталищ… среди них были и архитекторы, и обычные граждане… А полет не был подстраховочным вариантом. Это было политическое решение.

– Что за политическое решение?

– Решение, связанное с экстазом.

Ираван медленно двинулся вперед и коснулся каменной стены.

Изображение мгновенно сфокусировалось на единственном летающем ашраме.

Внутри него появился тот же самый человек, который ранее вместе с другими архитекторами траектировал дерево-основу в джунглях. Он был невысокого роста, и его облик показался Ахилье знакомым, хотя она не могла сказать, откуда взялось это ощущение – изображение состояло из одних черточек и уголков, оно было слишком абстрактным и лишь намекало, что это вообще мужчина.

Ираван коснулся изображения, и мужчина сменился юной девушкой.

Ашрам тоже изменился, став больше, зеленее.

Ахилья в замешательстве взглянула на мужа.

На этот раз вперед вышел Ираван и возглавил их шествие вдоль стены, увлекая ее за собой. Фокус сместился с ашрамов на одного человека. Юная девушка на изображении превратилась в мужчину, потом стала еще одним мужчиной, затем двумя женщинами подряд, и все это время ашрам рос и менялся. Казалось, этот человек был неподвижной точкой на картине, пережив сотню, нет, пять сотен трансформаций, по мере того как вокруг них в полете росла цивилизация…

А затем картина прояснилась, двусмысленность исчезла, и стало все ясно.

Это снова был мужчина, высокий, тени падали на него таким образом, что у Ахильи сложилось отчетливое впечатление, что у него темная кожа. Он стоял в тени дерева-основы, и на самых высоких ветвях вращался Диск. Мужчина пристально смотрел на что-то, по его коже струились, меняясь, узоры. Она узнала бы его позу в толпе из миллиона человек.

Ахилья повернулась к Иравану.

– Это ты, – тихо сказала она.

–

Все

они – это я, – сказал он, и его голос гулко прозвучал в туннеле. – Каждый человек с четко видимым лицом. Мы только что видели мою личную историю. Историю одного из первых архитекторов, когда они только появились, с тех самых времен, когда

траектирование

только зарождалось.

Ахилья медленно кивнула. Перерождение было жизненным фактом. Мертвые тела питали ашрам, становились растительной материей, которая, в свою очередь, становилась пищей, поддерживающей и созидающей граждан, и сознание переходило из одного состояния в другое. Никто по-настоящему не помнил прошлых жизней, но какое это имело значение? Ираван был всеми этими людьми раньше, но теперь он был Ираваном. Он принадлежал

ей

. Паника в ее голове затрепетала сильнее, как пойманная птица. Ахилья сжала его теплые руки в своих, внимательно наблюдая за ним.

Ираван траектировал, и узоры на темной коже извивались подобно спиралям.

Полумрак туннеля рассеялся.

На этот раз засветилась вся стена.

И Ахилья увидела его – кружащего над пестрыми картинами – якшу-сокола, парящего в небесах на стене.

С течением времени крылья якши росли, причиняя ему боль в полете. Он парил над прошлым Иравана, над другими мужчинами и женщинами, которыми он был, он парил по бесконечной петле, пока – достигнув чудовищных размеров – не завис прямо над изображением самого Иравана, когда тот стоял в сооружении, которое могло быть только храмом Накшара, и смотрел вслед Ахилье, отправляющейся в экспедицию.

Она медленно повернулась к мужу, чувствуя холод в сердце.

– Что это значит?

Ираван коснулся изображения якши-сокола на камне, и в его глазах застыли слезы.

– Резонанс. Это был зов. Зов, который я не увидел,

не почувствовал

, потому что был слишком слеп. Сокол траектировал годами, столетиями, с тех пор, как сформировался сам, с тех пор, как сформировался

я

. И траектируя, он издавал… вечный остаток – константу –

рагу

… Резонанс.

– Константу Накшара, – сказала Ахилья, понимая, о чем он говорит. – Рагу, которая не рассеивается в пространстве. Которая высвобождается каждый раз, когда архитектор траектирует, которая у каждого архитектора своя.

– Да, – сказал Ираван. – Уникальный зов. Уникальный оттенок синего. Константа Накшара, Резонанс, Рага пробуждения. Назови как хочешь, но это одно и то же. Каждый архитектор высвобождает ее каждый раз, когда траектирует, и это его зов к якше – зов архитектора к

его

якше. И каждый якша тоже высвобождает рагу, просто мы всегда слишком боялись услышать зов нашего якши.

Сердце Ахильи глухо забилось в груди.

– Ираван, константу Накшара издают архитекторы, а не якши…

– Они тоже архитекторы, Ахилья. Ты видела резные изображения на стене. Обитатели джунглей превратились в якш в то же время, когда люди стали архитекторами. Способность к траектированию, должно быть, развилась у обоих видов одновременно.

– Но…

– Вот почему никто другой не смог ощутить Резонанс. Это был уникальный зов, которым сокол призывал

меня

и

только меня

. А я игнорировал его. Я игнорировал его столько жизней.

Ираван склонил голову, тяжело дыша.

Ахилья положила руку ему на спину, и сердце у нее сжалось от невыразимого ужаса.

– Почему якши и архитекторы должны быть связаны таким образом? Ты говоришь о связи длиною в несколько жизней. Даже если предположить, что существовал период, когда архитекторы и якши находились в симбиозе, эти отношения не смогли бы продлиться в течение столь долгого периода разрушения. Во всяком случае, между конкретными человеком и якшей. Это указывало бы на гораздо более глубокую взаимосвязь, на нечто, выходящее

за рамки

наших самых смелых теорий.

Плечи Иравана вздрогнули, и от гнева свет траектирования у него вспыхнул ярче.

– Более глубокая взаимосвязь

существует

, и мы это знали. Первые архитекторы – кем бы

я

ни был тогда – Аскаветрой, или Мохини, или кем-то другим – они –

я

знал это. Вот поэтому взаимодействие с якшами и запретили в те стародавние времена. Поэтому запретили и сами джунгли. В конце концов мы вообще забыли о якшах. Все записи были стерты, вместе с данными о группах мятежников.

Желудок у Ахильи сжался.