Страница 135 из 166
, могла предугадать ее желание до того, как она сама полностью его осознавала. Как такое было возможно? Сейчас архитектура вела себя доброжелательно, но что, если она станет враждебной? Ахилья крепко сжала медальон.
Трава замерцала и стала зеленой, напоминая разновидность, растущую в Накшаре. И она поняла, что это сделано для ее блага.
– Нет, не надо, – снова прошептала она. – Ты можешь оставаться собой.
В голове нарастал истерический смех – она разговаривала с
травой
, но разве это сильно отличалось от того, как она выкрикивала команды кокону, созданному Айравом в Накшаре? Кокон работал от траекторной энергии в аккумуляторе, и именно поэтому она смогла полететь, но это…
Возможно, сама почва здесь хранила энергию экстаза. Возможно, экстаз пронизывал местные растения точно так же, как энергия траектирования проходит через растения в Накшаре. Она понятия не имела, что может сделать такая концентрация энергии экстаза. Может, она вдыхает в растения индивидуальность, превращает их в
личности
?
Ахилья добралась до вершины и остановилась. Она обернулась, и у нее перехватило дыхание.
Она понятия не имела, как высоко поднялась, но ее снова окружила сверкающая зеленая пыль. Ей казалось, что она вообще никуда не поднималась. Внезапно захотелось увидеть, что там – за пылью. Ахилья почувствовала какое-то движение перед глазами, будто кто-то сдернул с нее повязку, зеленая пыль исчезла, и…
На нее уставилась земная ярость, до краев заполнив поле зрения.
Ахилья в ужасе отшатнулась. Жуткая личина кричала на нее из-за пределов обиталища. Ярость земли нахлынула, заполняя разум, срывая с деревьев кору, как будто сдирая кожу, оставляя за собой пустоту, словно из глазниц вырвали глаза. Ничего не видя, Ахилья попятилась, спотыкаясь о собственные ноги.
Лицо
… у ярости земли было
лицо – лик
, и…
Снова вернулась сверкающая зеленая пыль, скрыв картину земной ярости, великолепная зеленая пыль – миролюбивая, насколько она понимала.
Ахилья подавила рыдание. Сердце бешено колотилось в груди.
Она снова повернулась, но спину стало покалывать, как будто она подставилась хищнику, и она подумала, что
это и есть хищник. Земные гнев и ярость всегда были именно хищниками
. Земля начала расти под ногами, подталкивая ее. Осторожно Ахилья начала продвигаться вперед по мерцающей площадке.
Спустя долгое время – или, возможно, и не очень долгое – она осознала еще одно ощущение.
Сначала затрепетало сердце, затем отреагировали уши. Она услышала звуки музыки, ритмичной и мелодичной, только более глубокой, с каким-то знакомым значением, как язык, который она когда-то знала, но больше не могла на нем говорить. Откуда-то из прошлой жизни до нее донесся голос Иравана:
«Побочные продукты траектирования – мелодии, которые слышны архитекторам и обычно недоступны для уха неархитекторов».
Рага.
Впервые в жизни Ахилья услышала настоящую рагу.
Почти сразу же, как только она узнала ее, рага поселилась в ней, как слой одежды, стала второй кожей, как вода, которую она выпила и которая
стала
ею. Рага отступила в глубину сознания, и теперь Ахилья не могла вспомнить мелодию.
Она не знала, как долго шла.
Вид оставался неизменным. Рага обиталища согревала изнутри, а перед ней мерцала зеленая пыль, направляя, помогая преодолеть слепоту.
Затем зеленая пыль снова исчезла.
Ахилья стояла в небольшой рощице, тонкие деревца поднимались высоко вверх, под ногами росла трава. Она никогда не видела ни такой травы, ни таких деревьев, но было в них что-то знакомое, что-то они ей напоминали. По краям рощицы мерцали пучки сине-зеленого света. А еще в роще пахло эвкалиптом и огненной мятой. На краткий миг это напомнило ей о Накшаре, о той самой роще, в которой они с Ираваном занимались любовью, о той самой роще, в которой они ссорились. Она моргнула, и картинка в центре поляны прояснилась. Тем лежало распростертое на спине тело. Ираван.
Сердце Ахильи замерло.
Всхлипывая и пошатываясь, она подошла к телу – к
Иравану
– и упала на колени. Он лежал, повернув голову набок, с закрытыми глазами, грудь у него не двигалась. Она коснулась его щеки, откинула назад спутанные волосы. В голове кружилась только одна мысль:
«Будь жив, пожалуйста, будь жив»
. Ахилья прижалась губами к его губам, но не почувствовала дыхания. Она приложила ухо к его груди, но не услышала биения сердца. В отчаянии она высыпала все из сумки, схватила семя исцеляющей ветви и прижала к его коже, но ничего не произошло.
– Помогите, – всхлипывала она. – Помогите, пожалуйста, кем или чем бы вы ни были.
Ничего не произошло.
Она снова подползла к Иравану, зажала ему нос, попыталась дышать ему в рот, как однажды показывал ей Оам. Она надавила ему на грудь – там, где сердце – ладонью, наклонилась и снова вдохнула в него воздух. Тянулись минуты, и Ахилья рыдала, снова и снова наклоняясь к нему, пытаясь заставить мужа дышать, пытаясь вдохнуть в него жизнь.
Наконец, она отшатнулась с беззвучным криком, в голове стучало, по щекам текли тихие слезы. Она ничего не смогла сделать. Он ушел.
Его больше нет.
Разум у Ахильи оцепенел, ее охватило жуткое спокойствие. Слезы внезапно прекратились. Она подползла к Иравану, положила его голову себе на колени и стала гладить его по щеке, снова и снова. Все было кончено. Все было кончено. Она прилетела сюда зря. Они потеряли друг друга еще до того, как все началось.
Она сидела и сидела, охваченная сильным потрясением, а рука продолжала поглаживать его теплую щеку. Делать было нечего, идти было некуда…
Его щека. Она была теплой.
Глаза Ахильи распахнулись, и она уставилась на Иравана, все еще лежащего у нее на коленях. Грудь была неподвижна, и тело казалось бездыханным. Ладонями она пробежалась по его рукам, пальцам, шее и груди. Он весь был теплый. Как такое могло быть?
Следующие несколько мгновений были худшими в жизни Ахильи. Она уставилась на Иравана, боясь моргнуть, боясь пошевелиться, боясь думать.
Спустя, казалось, целую вечность, она увидела, как медленно вздымается его грудь. Это движение длилось вечность.
Затем он снова замер.
Она потерла глаза и снова уставилась на него. Мелькнула еще одна вечность. И грудь у него опустилась.
Он дышал, но очень-очень
медленно
.
Каждый вдох длился целую жизнь.
Он спал.
Он был
жив
.