Небесный город

– У меня есть кое-какая мысль, – сказала Наиля. – Но это довольно сложная архитектурная модель с технической точки зрения.

– Разумеется, – сухо ответил Дхрув, – пожалуйста, продолжайте говорить с нами свысока.

Наиля бросила на гелиотехнолога взгляд, полный глубокого отвращения.

– Я изучала базовое уравнение траектирования, – сказала она. – Архитекторов всегда учили, что траектирование преобразует существующее состояние сознания растения в новое, и после каждого акта высвобождается рага. Но, как мне кажется, есть еще один побочный продукт траектирования. Я назвала его константой Накшара.

Младший архитектор сделала еще один глубокий вдох.

– Я измерила константу Накшара и считаю, что это тоже рага.

– Я думала, что раги – это мелодии, – сказала Ахилья, взглянув на Иравана.

– Так и есть, – подтвердил он. – Обычно это мелодии. Или, по крайней мере, так их интерпретируют архитекторы. Но, если быть абсолютно честным, раги более… абстрактны. Это… некие сущности, которые вызывают определенного рода эмоции. – Он нахмурился и продолжил: – Если константа Накшара – это рага, то архитекторы должны ее чувствовать. Они должны

слышать

ее.

– Да, Ираван-ве, но константа Накшара… – в голосе Наили послышались нотки разочарования, – она звучит за пределами частоты других раг. Возможно, мы ее и чувствуем, но неудивительно, что не

слышим

. Даже архитекторам не хватает чуткости.

– Насколько ты в этом уверена? – спросила Ахилья.

– Абсолютно. Не знаю, связано ли это с чем-то, что мы обсуждаем, но при каждом акте траектирования архитектором возникает две раги. Одна из них – базовая рага, например, рага полета, рага приземления или рага исцеления – почти всегда различима и звучит как мелодия. А другая – это константа Накшара. Каждый архитектор проецирует ее при каждом траектировании, и каждая проекция уникальна.

– Насколько уникальна? – спросил Ираван.

– Я… я не знаю, – ответила Наиля. – Я могу объяснить это только метафорами. Это как если бы все проецируемые константы Накшара были синего цвета, но у каждого архитектора излучение обладало бы уникальным оттенком.

– Значит, константа Накшара, – спросил Дхрув, поправляя очки, – это что-то новое?

– Нет, она стара, как само траектирование. Базовые раги рассеиваются и умирают в процессе создания – их слышат лишь мгновение, да и то только архитекторы. Но константа Накшара постоянна. Она не умирает.

– Возможно, это константа Накшара усложняет траекторию, – сказал Дхрув.

– Ты хочешь сказать, – пробормотала Ахилья, – что

траектирование

и есть причина трудностей с траектированием. Получается, что в траектирование встроено то, что ведет к его гибели?

– Опасная теория, – тихо сказал Ираван.

– Но хорошая, – возразил Дхрув. – Если бы константа Накшара каким-то образом способствовала нарастанию давления сознаний, это объяснило бы, почему приступы земной ярости становятся все длиннее. Причиной нарастания давления на нашей планете может быть само траектирование.

– Еще одна причина, – сказал Ираван, – чтобы гелиотехнологи внесли вклад в развитие цивилизации и создали аккумулятор, чтобы мы больше не зависели от траектирования.

– Насколько я помню, – сказал Дхрув, прищурив глаза, – это ты разрушил результаты всех моих усилий по его созданию.

– Насколько

я

помню, – ровным голосом произнес Ираван, – твои усилия поставили ашрам под угрозу.

Двое мужчин уставились друг на друга через стол.

Наиля переводила взгляд с одного на другого. Ахилья думала, что первым отведет взгляд Дхрув, но именно Ираван сделал это, устало покачав головой. Он встал. Губы Дхрува дрожали от явного желания сказать что-то еще, но Ираван заговорил первым.

– Слишком много открытых вопросов, – сказал он. – Что такое эта таинственная рага, константа Накшара? Что это за участок в джунглях? Как все это способствует продолжительности циклов земного гнева и ярости? У нас есть кое-какие зацепки – давайте проработаем их.

Остальные тоже встали. Наиля поспешно поклонилась Иравану и, что удивительно, Ахилье, затем выбежала через раздвинувшуюся стену. Дхрув пробормотал, что ему нужно вернуться в лабораторию, чтобы отчитаться перед Кианой.

Ахилья и Ираван внезапно остались одни. Она не смела пошевелиться, не желая привлекать к себе внимание Иравана. Он невидящим взглядом смотрел перед собой, упершись кулаками в стол, но когда остальные ушли, ее дыхание участилось. Она внезапно заметила, как мигает гелиопланшет: документы о разводе, непрочитанные, невидимые.

– Ты их не подписала, – тихо сказал Ираван, читая ее так, как мог только он.

– Нет, – прошептала она.

Затем он повернулся к ней, и глаза у него засверкали, то ли от страсти, то ли от гнева, точно она не знала. Он сократил пространство между ними, остановившись на расстоянии вытянутой руки, стараясь не прикасаться к ней.

– Ты передумала? О нас?

– Я просто… Ираван.

Ахилья прижала руку ко лбу.

«Как кто-либо из нас мог рассказать тебе об этом? Что бы ты из этого поняла?»

Чувство вины росло в ней, но она сопротивлялась, не уверенная в его справедливости.

– То, что ты сказал мне в санктуме, если бы я знала раньше, если бы ты поделился… – Ахилья подняла глаза. – Я понимаю, почему ты не мог,

понимаю

. Но мы совершаем так много ошибок. Мы так сильно злимся…

– Злость, по крайней мере, честное чувство, – сказал он, сверкая глазами.

– Я все еще в ярости.

– Как и я.

Ахилья сглотнула.

– Но мне все еще не все равно, Ираван. Я так сильно переживаю.

Ираван не двигался долгое, нескончаемое мгновение. Челюсти у него сжимались и разжимались. А она просто смотрела на него, возможно, ей не следовало ничего говорить. Возможно, то время давно прошло.

– Гнев и ярость, Ахилья, – наконец выдохнул он. – Мне тоже не все равно. Я тоже переживаю. О тебе. О

нас

. Ничто этого не изменит.

Сердце у нее забилось где-то в горле. Неуверенно Ахилья коснулась пальцами его щеки. Он подался навстречу ее прикосновению, закрыв глаза, как будто от боли.

– Хочешь остаться здесь на ночь? – прошептала она слова, которые вертелись в голове и которые она до сих пор слишком сильно боялась произнести вслух.

Ираван открыл глаза, пристально глядя ей в лицо.

Затем его губы изогнулись в полуулыбке.

– Да, – ответил он. – Да, я бы очень этого хотел.