Небесный город

– Это не моя тайна, как я мог говорить об этом, – ответил Ираван. – Но это вопрос, над решением которого бьются и архитекторы, и их супруги, Ахилья. Если бы ты знала, что существует вероятность того, что твоего партнера однажды могут уничтожить самым ужасным образом, что он станет совершенно другим и никогда не будет прежним, смогла бы все равно остаться с ним? Стала бы создавать с ним семью на всю жизнь? Весь этот процесс может стать испытанием для брака. Испытанием, которое Рита и ее муж не прошли. И мы тоже не прошли.

– Значит, у Риты никогда не будет ребенка? – спросила Ахилья. – И ашрам навсегда потерял архитектора?

Ираван покачал головой.

– Есть альтернативы. У Риты родился другой ребенок. Целители помогали ей, и за ней внимательно наблюдали, чтобы понять, насколько она к нему привязана. Сейчас она работает архитектором Лабиринта в Киншаре, но на испытательном сроке.

Ахилья взглянула на него, на резкие черты его лица, на его невидящие глаза.

– Если бы я забеременела, – сказала она, – и ты бы рассказал мне об этом, мне бы все равно разрешили сохранить за собой выбор родить ребенка потом?

Ираван улыбнулся еще одной кривой улыбкой.

– Полагаю, у нас больше нет необходимости принимать такое решение. Но здоровье архитектора в порядке только тогда, когда в порядке его семейная жизнь, и совет внимательно следит за браками архитекторов. Единственная причина, по которой нас с тобой не изучали так пристально, заключалась в том, что я был Старшим архитектором, и, ну, мы с Бхарави пошли на уступки друг другу, чего делать не следовало. Но, – добавил он, пожимая плечами, – возможно, архитекторов, оказавшихся в таком же положении, как я, следует изучать внимательнее.

На мгновение Ахилья задалась вопросом, в чем заключались эти уступки и почему, если ставки были так высоки, два Старших архитектора позволили друг другу пойти на компромисс. Затем она взглянула на него, на этого человека, который превыше всего ценил свободу, представила, что он, должно быть, чувствовал, отчитываясь перед кем-то – пусть даже перед Бхарави – о том, как и сколько времени он провел со своей семьей. Как это условие соблюдения материальных уз разрушало их брак и уничтожало

его

. Наверняка, его это раздражало. Ахилья моргнула, представляя, как бы отреагировала она, если бы поменялась с ним местами.

– Ребенка у нас нет, – сказала она. – И все же ты зачем-то рассказал мне об этом.

– Да.

«Зачем?» – подумала она.

Она снова тонула, оказавшись в воронке под Академией. Он напомнил ей о том, какими они были, когда только начали встречаться, как каждое мгновение, проведенное с ним, каким-то образом сбивало ее с толку. Она взглянула на него, на этого мужчину, за которым так долго была замужем, которого все еще так отчаянно любила, который на самом деле – в итоге – оказался просто незнакомцем.

– Наиля доложит обо мне, – продолжал Ираван. – Вот почему я отправил ее к Айраву.

– И ты не боишься того, что сделает с тобой совет?

Он поиграл с браслетом из исцеляющей ветви, уже втянувшей шипы. Браслет раскололся надвое, и осколки упали ему на ладонь. Запястье у него все еще кровоточило, и Ахилья знала, что яд уже проник в вены и будет медленно заражать его, заставляя болеть, пока он не умрет. Но Ираван небрежно вытер кровь манжетой рукава и пожал плечами.

– И что они

могут

сделать?

– Понизят тебя в должности, – сказала она. – Уволят.

– Это уже произошло в тот момент, когда ты подписала документы о разводе. Я уже переступил черту, не имея детей, и я не обманывал Айрава в ситуации с Бхарави. Но наш с тобой развод и то, что я показываю тебе санктум прямо сейчас, – на все эти нарушения они не смогут закрыть глаза. Скорее всего, мне уже вынесли вотум недоверия.

– И тебе все равно?

– Разве это не ужасно? – ответил Ираван, снова холодно улыбаясь. – Думаю, да, все равно.

Из всего того, что она видела и слышала сегодня, больше всего Ахилью напугало безразличие в его голосе. Когда она заговорила снова, то скорее для того, чтобы спровоцировать его на эмоции, а не для того, чтобы услышать его ответ.

– Не боишься, что я расскажу об этом всем гражданам ашрама? – выпалила она.

Ираван взглянул на нее.

– А ты расскажешь? Я не жду, что ты будешь хранить мои секреты – конечно, больше не будешь. В любом случае я никогда не мог тебя контролировать. Но ты должна знать: знание тайны отсечения – величайший позор архитектора. И самый большой позор падает на голову Старшего архитектора – того, кто производит отсечение. Мы имеем дело с сознанием в Моменте и понимаем, насколько это важно и… тяжело. И мы все равно производим это ужасное, отвратительное действие с одним из себе подобных. Если эта тайна будет раскрыта, мы утратим всякое доверие. Либо за нами будут охотиться, чтобы наказать за совершенное преступление, либо, если повезет, нас будут боготворить за принесенную жертву. И то, и другое может легко разрушить материальные узы и стать предпосылкой для экстаза. И то, и другое ужасно – неприемлемо для выживания.

От его тона у нее по спине пробежал холодок, и Ахилья внезапно вспомнила о своих страхах – перед спираль-травой, перед технологиями, которые могут поработить архитекторов.

Ираван указал рукой на террасу.

– Сейчас Накшар нуждается в архитекторах Лабиринта больше, чем когда-либо прежде. И знание этой тайны может разрушить нашу культуру, подорвать все доверие, которое люди испытывают к архитекторам.

– Значит, вместо этого, – сказала Ахилья, и губы у нее задрожали, – вы говорите всем, что отсечение – это изгнание из храма, позволяя людям думать, что экстатики однажды смогут вернуться к своим семьям?

Ее слова не вызвали у Иравана никакой особой реакции, он просто еще раз пожал плечами.