Страница 107 из 166
– Теоретически, такое возможно. Именно на это и направлено исследование Чайи. Она помогла реабилитировать нескольких человек, и Манав теперь снова может говорить, хотя когда-то он не мог произносить ни слова после отсечения. Но на самом деле отсечение всегда срабатывает по-разному и никогда так, как ты думаешь. Вот почему мы с Бхарави заключили соглашение. Если кому-то из нас будет грозить отсечение, то другой проявит милосердие и умертвит его. Экстатики борются за жизнь – это заложено в их природе, и мы знали, что нам, возможно, придется сражаться друг с другом. А если убийство станет достоянием общественности, нас могут сослать в другой ашрам, понизить в должности, заключить в тюрьму навсегда, а, может, мы бы сами себя умертвили. Но, – продолжил он, глядя на нее, – мы точно не хотели, чтобы наши семьи когда-либо видели нас такими, как Майя. Лучше умереть и возродиться заново, чем жить так.
Ахилья уставилась на него.
– Это, – тихо сказала она, – пугающе высокомерное мышление.
Одна бровь у Иравана приподнялась.
– Ты мне уже говорила, Ахилья, что я высокомерный человек.
– Ты говоришь так, будто жизнь можно просто взять и стереть, что она не имеет смысла просто из-за перерождения. Ты слишком полагаешься на неизвестное будущее, чтобы решить проблемы в этой жизни. С такими мыслями мы все могли бы покончить с собой при малейших признаках неприятностей. Мы могли бы отпустить дюжину Оамов без последствий или чувства вины. Мы могли бы снять с себя любую ответственность.
Ираван покачал головой.
– Ты меня неправильно поняла. Перерождение не означает, что мы начинаем жизнь с чистого листа, желания нашего сознания продолжают жить в глубинных воспоминаниях, в виде наших действий и намерений. Мы с Бхарави заключили соглашение, зная, что это может повлиять на обстоятельства нашего перерождения. Ты была права, когда сказала, что она была напугана и рассержена – но не только, когда боролась за свою жизнь. Она была напугана уже тогда, когда пыталась убедить меня в полезности экстаза. Тогда я думал, что она боится за меня – за то, что ей придется сделать со мной, чтобы выполнить наше соглашение. Но, несомненно, отчасти это было связано с тем, как любое действие, которое она предпримет, повлияет на ее собственное сознание. Мы понимали это, но все равно сделали свой выбор…
– Что делает эту интерпретацию еще более опасной, – сказала Ахилья. – Куда приведет нас такой путь? Где он закончится? Вы теряете способность траектировать и не представляете себе жизнь без нее, поэтому убиваете себя? Ваша жизнь меняется, и вы выбираете смерть вместо того, чтобы попытаться исцелиться? Представь себе последствия для тех из нас, кто никогда не смог бы пойти на компромисс, представь, что это значит для людей, лежащих в лазарете, для ашрама… думать подобным образом… для всего совета…
– Совет так не думает, – сказал Ираван. – Это был наш выбор, мой и Бхарави. После отсечения мы хотели сделать со своей жизнью то, что хотим мы. Немногие делают такой выбор, это не поощряется и не афишируется. Если бы это было обычным делом, всем бы захотелось узнать, почему экстатики падают замертво после того, как их экстаз обнаружен. И тайна отсечения была бы сразу же раскрыта. Решение заключить такое соглашение далось нам нелегко…
– Но ты все равно его заключил, – сказала Ахилья. – И сделал это без меня, будь проклят наш брак.
Она произнесла эти слова тихим голосом, без злобы, без обвинения, но впервые с начала этого разговора Ираван опустил взгляд. Он тяжело сглотнул, сжал пальцы в кулаки, разжал и снова сжал.
– И это, – тихо сказал он, – было моим самым большим позором. Это было единственное, что мне нужно было тебе рассказать, но я не смог. За это, как и за многое другое, Ахилья, я приношу тебе глубокие извинения.
Ахилья плотнее закуталась в шаль. Ветерок был холодным, несмотря на жаркое солнце.
Его слова были искренними, но она ничего не могла поделать с захлестнувшей ее волной ужаса и ярости. После инцидента в гелиолаборатории она направилась в храм и, когда Мегха рассказала ей о впавшем в экстаз архитекторе, она испугалась, что этот архитектор – Ираван. А что, если бы это и в самом деле было так? Что, если бы на месте Бхарави оказался Ираван? Он бы ни за что не захотел, чтобы она увидела его таким, как Майя или Манав, но она была его женой. Как он посмел согласиться на смерть без ее согласия, без ее ведома или принятия? Он был ее –
принадлежал
ей, и все же принял такое решение без нее? Она почувствовала, что он предал ее, и это чувство уже пустило глубокие корни. Ахилья глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.
– Рано или поздно эту тайну раскроют – это вопрос времени, – сказал Ираван, как будто услышал ее мысли. – Супруги архитекторов не дают клятву исцеляющей ветви. Уже сейчас ходят слухи, и совет уговаривает граждан, которые действительно знают эту тайну, хранить молчание и угрожает им. До тех пор, пока мы не найдем способ не зависеть от траектирования, мы не сможем рассказать правду. И архитекторы, и их супруги – все мы вынуждены страдать. Именно поэтому перед гелиотехнологами поставили задачу создать аккумулятор для хранения энергии траектирования. Пока этого не произойдет, мы будем вынуждены лгать, чтобы не рассказывать о нашем позоре.
Тяжесть всех этих откровений свинцовым бременем легла на плечи Ахильи.
Она еще больше замкнулась в себе.
В чем заключался ее долг на протяжении всех этих лет брака? Она всегда знала о материальных узах для архитекторов, даже если никогда не осознавала их масштабов. Это знание формировало обязательство, а затем и тюрьму для нее и Иравана. Но они поженились
до того
, как он стал архитектором Лабиринта. Когда-то они были влюблены друг в друга. Просто сейчас у него стало слишком много тайн, но если бы она знала об отсечении, разве это могло бы изменить ее поведение? Ее вина и гнев сейчас – справедливы ли они?
Праведны ли?
Она не могла ясно мыслить.
– Для тебя еще не все потеряно, – пробормотала она. – Как и у Риты, у тебя может появиться ребенок – ты мог бы его усыновить.
– Ты ошибаешься во мне, – голос Иравана звучал устало. – Я хотел не просто ребенка, Ахилья. Я хотел
нашего
ребенка. Я не хотел хранить от тебя секреты, и мне жаль, что я не могу сказать, что поступил бы по-другому, если бы знал, к чему это нас приведет. Но думаю, что иначе и быть не могло.