Страница 8 из 126
Велдор обожал ритуалы и буквально расцветал, когда можно было произнести торжественную фразу, эффектно взмахнуть мантией и сдвинуть брови. Корона у него будто жила собственной жизнью: съезжала набок при каждом энергичном жесте, словно пыталась сбежать от ответственности, которую символизировала. Велдор то и дело поправлял её, но делал это с такой старательностью и серьёзным видом, будто это был не аксессуар, а важнейший государственный механизм, от положения которого зависела стабильность всей системы.
И Его Величество был вдовцом: его горячо любимая жена умерла при родах, и он больше не женился. Он так и не смог найти никого, кто смог бы занять место той, что подарила ему дочь и ушла, оставив после себя лишь тихую пустоту в самых укромных уголках дворца.
При этом Велдор не был затворником. Пара фрейлин при дворе частенько скрашивали его одинокие ночи не столько ради страсти, сколько ради простого душевного тепла, которое помогало хоть ненадолго забыть о тяжести короны и бремени ответственности. Но главное для него всегда было одно: чтобы его дочь, его единственное живое напоминание о любимой жене, была счастлива.
А что касается рихтэнов, то их земли лежали так далеко от тринадцати королевств, что на старых картах эти края помечали не названиями, а зловещими пометками вроде «Здесь водятся чудовища» или, что ещё честнее, «Дальше — бездна». Для большинства терранцев эти места считались дикими, неизведанными и попросту страшными: туда не ходили караваны, туда не отправляли гонцов, туда вообще старались лишний раз не смотреть, будто, если не глядеть в ту сторону, беда не придёт.
Самих рихтэнов видели редко: раз-два за жизнь, да и то мельком, словно тень пронеслась по краю леса и тут же растворилась в сумерках. Купцы, возвращавшиеся с дальних трактов, шептались у костров, что встречали кого-то невысокого, хвостатого, кто двигался, то, как двуногий, то, как зверь — быстро, бесшумно, так, что волосы на затылке сами собой вставали дыбом. А потом этот кто-то просто исчезал, и оставалось только гадать: привиделось ли, или мир действительно куда больше и страннее, чем привыкли думать в уютных замках.
Терранцы называли рихтэнов «зверьми» — не столько из-за хвостов и звериной ловкости, сколько из-за того, что не понимали их языка, их обычаев, да и вообще не хотели понимать. Для королевств рихтэны были чем-то вроде легенды, пугающей сказки, которую рассказывают детям, чтобы те не убегали в лес.
А рихтэны… О том, что думали они, никто толком не знал. Они не стремились к терранцам, не искали встреч, не навязывали свои порядки. Их мир был другим — не хуже и не лучше, просто иным, как бывает иной мир у тех, кто живёт в горах, в лесах, у самой границы ночи. Они держались своих земель, своих троп, своих законов. Поговаривали, что рихтэны не любят воевать, но, если приходится, делают это так, что противник теряется ещё до первого удара. Потому все тринадцать королевств, как бы ни грызлись между собой, в сторону земель рихтэнов не совались. Пусть там живёт свой мир, пусть там ходят свои тени, пусть там шепчут свои песни на непонятном языке. Да и зачем искать приключений, если и так хватает забот с соседями, которые вечно хотят что-то поделить?
Так и жили: королевства — в своих замках, со своими интригами, балами и вечными спорами о том, кто кому должен поклониться на три четверти оборота, а не на половину; а рихтэны — в своих лесах, на самом краю карты, в мире, который терранцы предпочитали не замечать. И пока эта граница держалась, всем было спокойнее. Есть вещи, в которые лучше не лезть, если хочешь сохранить и королевство, и рассудок, а заодно и нервы, потому что выяснять отношения с теми, кто исчезает тише тени, никому не хотелось.
И оттого появление Алора в Пятом Королевстве казалось чем-то из ряда вон выходящим, словно сама бездна, о которой предупреждали старые карты, вдруг приоткрыла завесу и выпустила из своих глубин живое доказательство того, что за пределами привычного мира таится нечто большее. То, к чему терранцы не были готовы ни умом, ни сердцем.
И Алор теперь знал об этом мире достаточно, чтобы придумать себе легенду. Конечно, чистокровным рихтэном он себя не назовёт, а вот полукровкой — почему бы и нет? Версия с потерей памяти пока казалась самой удачной: так он мог тянуть время, пока не узнает об этом мире побольше. Главное — не переиграть: если слишком усердно изображать «я ничего не помню», могут решить, что он просто притворяется, и устроить допрос с пристрастием. А этого Алору хотелось меньше всего.
Внешне он и правда больше походил на местных, чем на какого-нибудь дикого зверя: да, волосы синие, язык на конце раздвоенный, хвост явно выдавал происхождение, но в целом черты лица, осанка, даже манера держаться — всё это позволяло сойти за терранца, пусть и с экзотической примесью. Значит, инстинкты стоило поумерить: не нужно, чтобы его боялись до дрожи и шарахались при одном его появлении, будто он пришёл с одной целью — перевернуть тут всё вверх дном. Пусть лучше считают странным, необычным, экзотичным, но не опасным. В конце концов, «странный» — это ещё можно терпеть, а «опасный» — уже повод для немедленных мер.
А ещё Алор наконец узнал, почему его так долго не вели к королю. Не потому, что о нём забыли, а потому, что Его Величество вместе с любимой доченькой уже семь суток гостили в Третьем королевстве на грандиозном балу, где главным событием, судя по слухам, стало не подписание союзного договора, а спор о том, какого оттенка должны быть ленты у пажей — «небесно-голубого» или «голубого, но чуть светлее, чем небо».
Советник, который оставался за главного в Пятом, был по уши в делах. У него на столе громоздились стопки приказов и указов, а в голове — список споров: с казначеем из-за бюджета, с придворными из-за рассадки на приёме (потому что посадить лорда Бёрна рядом с леди Тиссой — это почти как поднести факел к бочке с порохом), со слугами из-за чистоты парадных лестниц… Казалось, у него в ежедневнике есть даже пункт «подумать о смысле жизни», и он никак не мог до него добраться. До Алора ему и правда не было дела. Поймали какого-то синеволосого, хвостатого чужеземца? Ну и пусть сидит в темнице, ждёт своей участи. Пусть Велдор разбирается, когда вернётся. А у советника тут и без того кризис: повар заявил, что без свежей корицы королевский пирог — это не десерт, а оскорбление монархии. И вот это, по мнению советника, было настоящей угрозой стабильности государства — куда серьёзнее, чем хвостатый дикий пленник.